Не место. Роман - Наташа Гринь

ей не нужно было обращаться к услугам гадалок, кидающих карты и выгибающих ладони, все было предельно очевидно – сын, долгожданный сын, плоть и кровь любви, для нее – самой сильной за всю жизнь, такой первой и последней. В его маленьком тельце, растущем, кажется, поминутно, нарушая все земные нормы, такой он был крупный, соединилось все, что было ей так нужно и так дорого: стихи и стихии, страсть и долг, места, превозможение, поля, озера, долины и реки в Pays de Tendre5, где незнающему путнику легко заблудиться без карты, что с ними и произошло. Оттого и взгляд новорожденного – слишком взрослый и немного пугающий, строго-рассудительный – так запоминался тем, кто приходил в их одноэтажный родильный дом: за девять месяцев буйного роста сине-серая радужка Мура наглоталась всем, всем этим, материнским, не считая того отцовского, что покоилось на их дне – там, где чудовищно холодно.

Разные толки ходили, но громкие парижские птички пели, что как только все они, и Эфроны, вчетвером, и Родзевичи – пока вдвоем, появились во французской столице, оставив Чехию и поселившись здесь, в пригороде, по соседству, то мало у кого остались сомнения, что Мур – сын пока что официально бездетного и холостого Родзевича, так они были похожи. Иногда, когда семьи приходили друг к другу в гости, конечно, полным составом, вместе с детьми, загоревший и одетый по-гречески во все белое Мур играл с Родзевичем в просторном саду и довольно скоро к нему привязался, настолько, что плакал, когда тот назвал его «девчонкой» за слезы от царапины, что, зная характер ребенка, вряд ли произошло бы, будь на месте Родзевича кто-то другой, для мальчика менее авторитетный, а подросши, Мур и вовсе ходил с ним на пару в кино, как с другом, наверняка находя в нем интересного собеседника и чувствуя, что он тоже – с железной душой.

В Париже отцы, как Эфрон, так и Родзевич, сперва жили безработными, первый, правда, все же мало-мальски подрабатывал в немом кино, каскадерствовал прыжками в Сену, даже учился на кинооператорских курсах Pathé, но денег в семью это занятие не приносило. Все начало меняться, когда евразийцы музыковед Петр Сувчинский и князь Дмитрий Святополк-Мирский основали литературно-общественный журнал «Версты» (взяв за название титр сборника нашего поэта), издававшийся в Париже и впоследствии волшебно трансформировавшийся в еженедельную газету «Евразия», которая многим белым эмигрантам небезосновательно виделась просоветским органом печати.

В редакции газеты, юридически располагавшейся на квартире Сувчинских в парижском пригороде Кламаре, Родзевич и Эфрон впервые и начали работу бок о бок, Эфрон как редактор и автор, Родзевич как менеджер редакции и счетовод6. И хоть к работе со словом Эфрон был склонен больше Родзевича, последний нареканий о своей службе со стороны начальства не слышал, делал в точности то, что от него требовали, на все был согласен и не возникал, чего не скажешь о Эфроне: «Эфрон – жопа невероятная», говорил про него Мирский. Газета не просуществует и года, и так же, как и «Версты», в один день просто приостановит работу и исчезнет вместе с архивом, но с одним нюансом – команда сотрудников не пустится по миру, а частично перейдет в тот самый «Союз возвращения на родину», созданный советской агентурой в Париже в середине 1920‑х для вербовки и репатриации эмигрантов, за которой следовали либо расстрел, либо лагерь, ведь возвращенцы – равно предатели. Располагаясь в Латинском квартале, на втором этаже дома номер 12 по rue de Buci, впадающей в бульвар Saint Germain, внешне «Союз» выглядел как обычная культурная организация, предлагавшая русским эмигрантам то, чего им так не хватало, – ощущение дома, воспоминания, общение, помощь. Здесь функционировало множество кружков – театральный, молодежный, кружок политграмоты, хор, шахматный клуб, устраивались рождественские елки, публичные дискуссии и чтения, в том числе «писем» вернувшихся о прелестях новой жизни, просмотры советского кино, подсуетились даже со столовой, представляю, как было вкусно. В 1936 году в «оформлении вечеров» принимали участие кто только ни – Юрий Анненков, Иван Билибин, Роберт Пикельный, Хаим Сутин, Иван Пуни, Константин Терешкович, Роберт Фальк, Осип Цадкин – и часто – Ариадна Эфрон. Словом, это была прекрасная маскировка для настоящей работы «Союза» – не просто агитации за возвращение на родину и пересмотр взглядов на коммунизм и большевиков, за которыми – сила и правда, но создание за границей сети информаторов и агентов, работающих на советскую власть. Потихоньку, понемногу «Союз» возглавил не кто иной, как Сергей Эфрон-Андреев, и вот здесь им были уже все довольны, он попал в нужное место, ровно туда, где и находилось ядро искупления невольных грехов перед покинутой родиной, которая притом щедро оплачивала лояльность каждого, что «работал по специальной линии» и выполнял ее поручения. У кого родился, той и пригодился. Так вот и решилась неустроенность эфронского быта во Франции и быта их ближайших друзей – Родзевичей, Клепининых-Саземаннов и др., все были знакомы со всеми.

До всего этого – еще годы, годы парижской жизни, эмигрантской, а потому очень тяжелой, то восходящей, но чаще – еле-еле держащейся за плоскость, чтобы не упасть. Но начиналось все с воодушевления и надежд: поэтиных – устроить свою литературную жизнь, его бывшего возлюбленного по Горе – личную.

С Муной Булгаковой, дочерью Сергея Булгакова (он, кстати, и крестил Мура), герой поэмы, даже двух, обвенчается в Париже спустя год после переезда, летом 1926 года, без любви и с лукавым намерением, о котором будет стыдливо вспоминать в старости, – устроить свой быт, покончить с лишениями и бескормицей, что под крылом новой семьи уже было делом решенным. Присутствующие на гражданской церемонии бракосочетания свидетели – сам Сергей Булгаков, выдающий дочь, философ Владимир Ильин и епископ Кассиан – в миру Сергей Безобразов, услышат их клятвы – я клянусь, и я клянусь, – оставят свои подписи в книге актов и отправятся в Подворье Сергея Радонежского готовиться к грядущему для молодых уже религиозному обряду.

Еще там, в Праге, городе двух поэм, Муночка, влюбленная в Родзевича, как и многие – слепо и неудержимо, взяла его под свою опеку, окольцевав его по-женски тонкое запястье дамскими, идентичными ее, часами, и как знать, может, в тот темно-звездный вечер окончательного расставания Родзевича с нашим поэтом, когда они, проговорив в пражском кафе, крепко пожали друг другу руки и разошлись, именно эти часы раздора отсчитывали им время. Торопливо женившись в Париже, от поэта Родзевич не скрыл, что никакой любви к молодой жене не испытывает, хоть на свадебных фотографиях на фоне Подворья запечатлен улыбающимся, что, как и в истории искусства – для него было крайне редко, и в ответ получил совет поскорее обзавестись ребенком, а иначе – крах. Их единственный ребенок, дочь Наталья родилась спустя шесть французских лет, в 1932 году, но брак родителей не спасла, перед отцовским равнодушием и материнским презрением дети бессильны.

Впереди девочку ждало тяжелое время – ход истории, развод родителей, новая семья, новый отец – шофер такси Владимир Сцепуржинский, для друзей Сепур, кому Родзевич с радостью и облегчением передаст дочь на воспитание, освободится от чуждой ему роли и примет ту, что с самого начала подходила ему лучше всего, – военного и шпиона.

В одиночестве ему было чем заняться: по соседству в Кламаре жила та самая чета Сувчинских, фанатиков евразийства, и хозяйка дома Вера, в девичестве – Гучкова (дочка бывшего председателя Государственной думы и лидера партии «Союз 17 октября» Александра Гучкова), на смертном одре – Трейл, не устояв перед геном опасности и ледяным взглядом нового знакомого, сотрудника ее мужа, становится его любовницей и вскоре – коллегой по иностранному отделу НКВД. Вместе они будут работать в специальной группе по поиску и отправке добровольцев на войну в Испании,