Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
Шанс найти жемчужину в раковине — один к двенадцати тысячам. Шанс, что тебя ударит молния, — один к семистам тысячам. Шансы, что душа переживет гибель тела, равны нулю: пустота, пшик. Ты, без сомнения, спишь. И скоро проснешься.
И тут тебя посещает ужасная мысль. Ужаснее этого дикого острова, этой безбожной планеты, этого угасающего солнца и храпящей галактики. Что, если все это время ты спал? И отныне ты, Малинда Алмейда, фотограф, игрок, блядун, никогда не закроешь глаза?
Ты следуешь за толпой, бредущей по коридору. Какой-то мужчина ковыляет на сломанных ногах, какая-то женщина прячет лицо, испещренное синяками. Многие в свадебных нарядах: так обряжают трупы в похоронных бюро. Прочие лишь в растерянности и лохмотьях. Ты опускаешь глаза, но видишь только руки, и руки эти чужие. Надо бы проверить, какого цвета у тебя глаза и что за лицо. Интересно, есть ли здесь зеркала в лифте. Выясняется, что в лифте нет даже стен. Души одна за другой шагают в пустую шахту и поднимаются вверх, как пузыри в воде.
Чушь какая-то. Сорока двух этажей нет даже в Банке Цейлона.
— А что на других этажах? — спрашиваешь ты всех имеющих уши, осмотренные или нет.
— Кабинеты, коридоры, окна, двери, как обычно, — отвечает тебе исключительно любезный Помощник.
— Бухгалтерия и финотдел, — добавляет согбенный старик, опирающийся на палку. — Такое хозяйство надо на что-то содержать.
— Везде одно и то же, — причитает покойница с мертвым младенцем. — В каждой вселенной. В каждой жизни. Одно и то же. Те же дела.
Сны тебе снятся редко, тем более кошмары. Ты плывешь вдоль края шахты, и что-то тебя толкает. Ты визжишь, как девчонка из фильма ужасов, ветер несет тебя к небу. Ты с удивлением замечаешь, что за тобой следует фигура в черном. Дикий ветер рвет ее плащ из мешков для мусора. Фигура в черном провожает тебя взглядом — ты уплываешь вверх — и кивает.
Ты решаешь попробовать иначе, спрашиваешь, что есть Свет. Но духи в ответ лишь ругаются и пожимают плечами. Испуганный ребенок обзывает тебя «понная», тем самым вменяя тебе и гомосексуальность, и импотенцию, но ты готов признать себя виновным только в одном. Ты спрашиваешь о Свете сотрудников, и все отвечают разное. Одни говорят — рай, другие — перерождение, третьи — забвение. Четвертые, как доктор Рани, отвечают «все что угодно». Все эти варианты тебя не очень-то устраивают, кроме разве что последнего.
На сорок втором этаже табличка с одним словом:
По просторному коридору проплывают фигуры, не замечая стен, пока на них не налетят. За стойкою никого. Ряд красных дверей, но все закрыты, как предписывает табличка.
Посреди вестибюля чернеет фигура в плаще, не обращая внимания на праздношатающихся, что натыкаются на нее. Фигура глядит на тебя, манит к себе. Ты подплываешь к ней, она не сводит с тебя глаз — на этот раз они горят желтым.
Пока ты возвращаешься за стойку доктора Рани, вселенная успевает зевнуть. Ночь за стенами здания полнится ветром и шепотом. Внутри только стойки и недоумение.
Заметив тебя, доктор Рани качает головой.
— Нам нужно больше Помощников. И меньше жалобщиков. Все стараются как могут.
Она глядит на тебя.
— Кроме тех, кто не старается.
Ты ждешь, что она закончит мысль, но она уже явно закончила. Из-под стойки она достает мегафон. Теперь это прежняя доктор Рани, какую ты помнишь, — та, что кричала на кампусах в объективы телекамер.
— Пожалуйста, не заблудитесь. Пока вам не осмотрят уши, не приходите сюда. Сорок второй этаж откроется завтра. Тогда и вернетесь. Помните, что у вас ровно семь лун. И до восхода последней вам нужно достичь Света.
Ты готов разразиться ругательствами, как вдруг опять видишь фигуру в черном, она манит тебя обеими руками. Глаза ее мерцают, как свечки; в одной руке, похоже, твоя пропавшая сандалия. Доктор Рани замечает, на кого ты смотришь, и улыбка ее испаряется.
— Выведите его. Маал, вы куда?
Двое мужчин в белом перепрыгивают через стойки и бегут к фигуре в черном. Кучерявый, похожий на Моисея, вскидывает руки и что-то кричит на неизвестном тебе языке. Стоящий рядом с ним качок стремительно направляется к тебе.
Ты смешиваешься с толпой, лавируешь между сломленными людьми с кровавым дыханием, подходишь к фигуре, которая держит твою сандалию.
Ты приближаешься к нему, этому ангелу смерти в плаще из помойных пакетов, как приближался ко многому из того, к чему не следовало. К казино, зонам боевых действий, красивым мужчинам. Ты слышишь визг доктора Рани, но игнорируешь ее, как игнорировал амму, когда дада[6] ушел.
Фигура сверкает зубами, желтыми, как и глаза.
— Сэр, давайте уйдем отсюда. Эти бюрократы только полощут мозги. Как и в любой конторе в этом репрессивном государстве.
Фигура в плаще с капюшоном стоит к тебе лицом. И хотя ее лицо в тени, ты видишь, что это парень, моложе, чем ты когда-то. Один глаз у него желтый, второй, похоже, зеленый; что за дурацкие таблетки вызывают такие глюки? Голос глухой, точно у парня болит горло.
— Я знаю, сэр, что вас зовут Маали. Не тратьте здесь время. И пожалуйста, держитесь подальше от Света.
Ты следуешь за ним к шахте лифта, но на этот раз вы спускаетесь. Разъяренный фальцет доктора Рани, ревущие баритоны Моисея и качка превращаются в отдаленное эхо.
— Даже загробная жизнь устроена таким образом, чтобы оболванивать народ, — поясняет парнишка. — Вас заставляют забыть о своей жизни и толкают к какому-то Свету. Это все буржуазные приемчики угнетателей. Вас уверяют, будто несправедливость — часть великого замысла. И это мешает вам взбунтоваться.
Опустившись на дно шахты, вы выходите из здания, и на вас со всех сторон обрушивается ветер. Деревья стонут, груды мусора источают зловоние, автобусы изрыгают клубы черного дыма. Тени пересекают улицы, Коломбо на рассвете отворачивает лицо.
— Где ты нашел мою сандалию?
— Там же, где и ваш труп. Вы хотите ее вернуть?
— Не особо.
— Я имел в виду жизнь, не сандалию.
— Я понял.
Слова сами срываются с губ, хотя у тебя не было времени, чтобы их обдумать. Хочешь ли ты увидеть свой труп? Хочешь ли вернуть жизнь? Или вопрос, над которым тебе и вправду следовало бы поразмыслить: как ты сюда попал, черт возьми?
Ты не помнишь ничего: ни боли, ни удивления, ни последнего вздоха, ни был ли он вообще. И хотя тебе больше не хочется ни мучиться, ни дышать, ты решаешь последовать за фигурой в черном.
