Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина
За детей, кто ест собачье молоко и глину, одевается в бочки и старые афиши, а матерью зовет приемного отца. Чей дом – дорога, друзья – холера и цинга. Кто оказался в заложниках у мясорубочного времени – у голода, разрухи и войны. За три миллиона таких детей, кем готовы пожертвовать «спасители» вроде Белой.
И за «спасителей», чьи души от подобных решений твердеют и превращаются в чугун…
Когда Смерть перестает дергаться, Деев достает из кармана револьвер, вставляет в распахнутую пасть с вываленным наружу языком и нажимает на курок. Оружие сухо щелкает – барабан пуст.
Сам виноват: все на ящериц расстрелял.
Тогда он перехватывает ствол, размахивается и всаживает, как нож, в мягкую чужую глазницу.
* * *Очнулся от вкуса воды на губах. Прямо перед глазами висело что-то черное и плотное. Смежил веки, провалился обратно в дурноту – убежал от черного.
Другой раз опять проснулся. И опять – оно. Облако? Зажмурился, но удрать в забытье не вышло. Черное парило над ним и поило водой. Деевы зубы стучали о край глиняного кувшина. Выпив до последнего глотка, открыл глаза: будь что будет. Но оно уже удалялось, Деев услышал только размеренный стук. Деревянные подошвы?
Женщина. В черном. На голову накинута черная же волосяная накидка.
В следующий приход смог разглядеть руки, что протягивали к его губам пиалу с мясным отваром, – руки старухи, с пятнистой кожей и морщинистыми пальцами. От бульона, первой пищи за много дней, неудержимо потянуло в сон, и ничего больше узнать не сумел.
Она приходила дважды в сутки: когда темнота вокруг редела от дневного света и когда опять сгущалась – утром и вечером. Скоро Деев уже смог ощупать пространство вокруг: лежал на охапке сухой травы, укрытый кошмой из войлока, на каменном полу какого-то подвала. Свет проникал сверху, с высоты многих ступеней из скрепленных глиной больших камней. Кажется, в убежище имелся еще один обитатель: черная гостья во время визитов сначала копошилась в дальнем углу, где кто-то изредка шевелился и вздыхал, и только после направлялась к Дееву.
Когда сон и явь перестали мешаться в голове, а веки – склеиваться от усталости, Деев сполз со своего лежбища и вскарабкался по ступеням, пересчитав их сперва локтями, затем ребрами и коленями. Наконец уткнулся лицом в толстые, покореженные от старости доски: дверь. Из-под двери тянуло холодом, дымом и едой.
Там были люди, много людей, – стучали башмаками о землю, перекрикивались, лязгали железом. Заржал конь, ему ответил второй, где-то близко. А где-то подальше бекнули бараны, сыто и басом. Деревня? Город?
Деев замычал, тоньше и слабее баранов. Хотел потрясти дверь, уткнувшись в нее лбом, но та была чересчур тяжела. Уже на исходе сил, понимая, что обратный путь на лежанку не одолеть, припал носом к щели и торопливо задышал всеми запахами человеческого жилья: вареного риса, помоев, кожи, конского навоза, чая и керосина, – пока не сморил сон.
Пришел в себя на привычном ложе из сена. Старушечьи руки протягивали пиалу с бульоном. Приподнялся на локтях, сел. Взял посудину и принялся пить сам – прихлебывая через край, роняя из непослушных еще губ замешанные в похлебку хлопья крупы и подбирая их пальцами.
Черная женщина что-то сказала одобрительно – сиплым от старости голосом, будто дерево скрипнуло. Деев не понял ни слова.
Напрягая глотку, язык, губы и даже внутренности, выдавил:
– Где я?
В ответ – снова невнятный скрип, коротко.
– Где мой эшелон?
Опять скрип, уже подольше.
– Кто там лежит, в углу?
Старуха забрала пустую миску и затопала по ступеням вверх.
– Мне нужно выйти отсюда, срочно! Меня же дети ждут – голодные, в пустыне. Я везу их в Самарка…
Хлопнула дверь.
Вот и поговорили.
– Эй, слышишь? – позвал, повернувшись в дальний угол.
Деевское лежбище – у самого подножия лестницы, а второе глубже, в тени. Было до него совсем недалеко, всего-то пара шагов, но освещение в подвале такое скудное, что другой угол – сплошная чернота.
Старухино хлебово придало сил. Деев перевернулся на живот и на карачках отправился в черноту. Нащупал сено, много сена, – такая же пышная охапка, как и у него. Войлочное одеяло. Под ним – тело, крошечное и горячее: у человечка жар.
Что это за ребенок? Почему оказался в подвале вместе с Деевым? И что сам Деев делает здесь, взаперти, в этой странной каменной яме (откуда-то из глубин памяти всплыло редкое слово «зиндан»)? И как долго он уже валяется здесь?
Деев отчетливо помнил последние голодные дни в эшелоне. И как ждали все гор на горизонте. И как пили тухлую воду из цистерны – по полкружки на нос, а Волчице-капиталистке целую. И как закончились дрова, а через несколько верст оборвались и рельсы. И как сам он, отчаявшись, бросился искать путь – и заблудился.
Дальнейшее вспоминалось хуже. Рыжая земля в толстых трещинах. Выцветы соли по кочкам. Грядки слюды на песчаном склоне. Саксаульные стволы – много, целый лес. Картинки, картинки – всполохами, как на экране кинематографа: видны ясно, а никак не складываются в историю.
Да, бродил бесконечно: искал, искал, искал… Замерзал… Шел на чей-то голос… На чей? Целил в какую-то птицу. Попал? (Он хватается за карман: револьвера и мандата нет, все забрали, паразиты!) Кажется, бредил от голода, вызывая в памяти знакомых людей и беседуя с ними, – о многом вспоминая и о многом думая. Кажется, согревал дурачка Загрейку, что по привычке увязался за Деевым, а позже исчез на просторах пустыни.
Может, это Загрейка и лежит сейчас в темном углу?
С облегчением Деев схватился за пылающее в горячке тельце, пытаясь опознать на ощупь. Губы – да-да, кажется, вывернутые, как у верблюда. Лоб и темя – да-да, кажется, выпуклые, буграми. Уши – кажется, торчком.
– Брат, Загрейка, ты?
Счастьем было бы найти мальчишку – пусть больного и изможденного, но живого. Хоть и не было Деева вины в том, что этот чокнутый отбился от него и сгинул, а вроде как и была. Хоть и не отвечал Деев за странную привязанность к нему дефективного, а вроде как и отвечал.
Хотел было вытащить пацана к дверной щели и увидеть лицо, но тот застонал от боли – и Деев оставил больного на месте.
– Дайте воды, аспирина, льда! – взобрался по лестнице и застучал по двери слабыми руками, а вернее, заскребся. – У ребенка жар!..
Никто не отозвался. Так Деев и провел этот день: то спускаясь в тень, к лежащему без сознания мальчишке, то карабкаясь по ступеням к сочащемуся из щелей свету и требуя – у кого? – лекарства для больного и свободы для себя. Забота о другом взбодрила получше супа: на свою лежанку он так и не прилег.
Дверь открылась только вечером. Вошла
