Пыжма - Елена Антипова
И, как нередко случалось, едва я закрыл глаза, в калитку мою тихонечко и часто застучал дед Андрей. С неохотой и раздражением я поднялся, вышел к нему.
– Димушек! Не разбудил? Жара-то какая нынче.
Не дожидаясь, пока старик расскажет, за чем на этот раз его черти принесли, я жестом пригласил его в дом. Чувствуя, видимо, что я сердит, дед Андрей затараторил:
– Я взялся было тесто поставить на пироги. С капустой да с картошечкой. А дрожжей-то на тесто нет. Не подсобишь?
Какие дрожжи на ночь глядя? Какие пироги? И откуда у меня такой, с позволения сказать, продукт? Будто я пеку чего сам?
– Ты не сердись. Нету так нету. Ничегось, завтра дойду да куплю. Взять тебе? Ну как зачем? Чтобы было.
Я расхохотался. Глаза старика совсем скрылись под неровными седыми бровями, лоб его сморщился. Стало совестно за мою грубость, и я пригласил его присесть.
– Ладно уж. И правда, час поздний. Ты отдыхай, а то что-то на душе у тебя совсем черно.
Почему же черно. Так, устал, хотя вроде и не от чего. От жары, от пьяной мути в голове. Да и мысли всякие…
– Какие такие мысли?
Дед Андрей опустился на лавку возле печи, широко расставив колени.
Я молчал, не находя, как в двух словах объяснить ему, что меня так мучает. Старик не торопил меня, смотрел мягко, оглаживал бороду.
– Ты скажи, как умеешь. Глядишь, полегчает.
И я сказал. Что, видимо, не люблю. Ни Тамары, ни Пыжмы, ни земли этой. Раз не знаю их, не понимаю и отчего-то не могу вполне принять как свое. Он слушал меня с неожиданной светлой улыбкой. Будто я ребенок и пришел рассказать ему, взрослому, о своей маленькой детской беде. Когда я замолчал, дед Андрей начал шепотом:
– Не беда это, нет. Ты, неверующий Фома, и не знаешь, наверное, был такой преподобный Амвросий. Ну-ну. А он знаешь, как говорил? Слушай: если находишь, что нет в тебе любви, но желаешь ее иметь, то делай дела любви, пусть и без любви пока. Господь тогда увидит старание твое и вложит любовь в твое сердце. Делай дела, Димушек, и не печалься попусту.
Он поднялся, перекрестил меня и вышел. Я проводил его до калитки, да так и застыл между избой и улицей, будто не решаясь вернуться. От слов старика и простой доброты мне будто и правда полегчало, но я все так же был растерян и подавлен. И вопросов меньше не стало. Какие дела любви? Как делать их? И почему этот преподобный должен быть непременно прав в этой своей нехитрой мудрости?
Вечер стоял тихий, и я слышал, как шаркают по выгоревшей к концу лета траве подошвы старичка, как проснулась в терновнике поздняя птица и кого-то зовет, как Дочка встала и глухо стучит копытами по земляному полу двора. С Ветлуги веяло сентябрем, близилась новая осень, моя вторая осень в Пыжме. Еще вчера мне казалось, что за прошедший год я узнал деревню и сам стал ее частью. А теперь я застыл в сумерках, оглядывал дом свой и находил на бревнах невиданные раньше сучки и трещинки.
Часть III. Устье
Глава 23
Сучки и трещинки, щели, из которых по весне вороны растащили на гнезда паклю и мох, усохшие доски, проржавевшие гвоздики. Многое в доме моем было не в порядке. Я понимал, что многое нужно исправлять, чинить, рушить и строить заново, но сам я почти ничего не умел. Да, чему-то научило меня мое первое лето деревенской жизни. Но я все еще трепетал перед большим ручным трудом. Бывало, что по неделям я продумывал, как выпилю и поставлю новые балясины в перила лестницы, шерстил интернет, чертил и рисовал, вертел в руках брус, но за работу так и не брался. Срочные же дела или те из них, что Тамара считала особенно важными, я с переменным успехом перекладывал на Влада и Василия.
– Да как два пальца, земляк!
Ясноглазый Василий, кажется, умел все, не боялся ни ошибиться, ни замараться. Когда он по несколько часов кряхтел над колодой, заготавливая чурбачки для печи, я усаживался на пороге избы и по-мальчишески восхищенно смотрел на фейерверк щепы и растущую на глазах поленницу. Он уходил, я примерял к руке топор, замахивался на деревяшку, позорно мазал или втыкался в нее наполовину, так что потом долго еще корячился, стараясь освободить инструмент.
Влад неохотно соглашался помочь, подолгу расписывал, как нелегка работа, о которой я прошу его. Торговался за каждые пятьдесят рублей, махал у меня перед носом калечной рукой, но в конце концов всегда соглашался. Сначала я думал, что он ленив. Но понаблюдав за тем, как ловко он ходит с ручной косой, как взбирается на крышу прочистить трубу или проверить кровлю, я сообразил, что он просто набивает себе цену. И даже не в рублях. Влад расцветал, когда я, расплачиваясь, хвалил его и всячески выражал понимание трудности завершенного дела.
– Да, Димон, это не хрен собачий. Там же надо было не только как ты говорил. Не все так легко, короче.
Я кивал, надбавлял за сложность еще сто рублей, и он, довольный, пропадал в своей извечной синей яме, а потом появлялся, как бы случайно мимо шел. А у меня уже было готово для него новое задание.
– Ты, Дим, неплохо устроился. Барином живешь.
От этого замечания Тамары я вздрогнул: очень уж слова ее напомнили о недавнем споре с Константином. Она никогда не попрекала меня моей безрукостью, я был ей за это благодарен. Но понимал, что не может эта женщина не замечать моей беспомощности в быту. Когда мысли такие становились особенно невыносимы, я читал ей по памяти Есенина, бросался фамилиями малоизвестных писателей, пересказывал сюжеты романов. Она, наверное, даже названий таких не слышала. А я читал эти книги всего по разу на филфаке и уже наполовину забыл. Приходилось фантазировать, заполняя белые пятна, выдумывать несуществующие повороты и персонажей. Я долго оставался безнаказанным, но однажды непростительно оплошал.
Сентябрь с первого дня стоял сырой, и по целым суткам мы не выходили
