Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова
– Не смотрите так. Ну, да, да, было – что в этом такого! Четыре с чем-то месяца длилось – обычный срок мужского увлечения, – она коротко и горько хохотнула. – Потом у него прошло, а я… А у меня осталось. Потому что решила сдуру, что все по-серьезному. Он на эту… Лилю… перекинулся, а я как ополоумела… Такого со мной никогда не было. Поверите ли – даже к экстрасенсу ходила – вернуть надеялась, совсем крыша поехала… Меня кругом уговаривают: опомнись, дело-то обычное! А я ходила, будто у меня умер кто-то. Ходила и сама себе удивлялась. Письма ему писала – штук сорок, наверное! Это, розовое, – последнее… Конверт смешной попался…
– Последнее – значит, отпустило? – искренне сочувствуя, спросила я.
– Нет, надежда умерла, – на мгновенье зажмурилась Агата. – До того казалось, что вот одумается, вернется… Мужик-то неглупый… А потом перегорело. Знаете, я теперь даже и не хотела б, чтобы вернулся. Вроде, и любовь не ушла, а возврата уже не нужно. И сказать ему нечего… Странно, правда? У вас такое бывало?
– Нет. У меня вообще не так все бывало, – честно созналась я, немного даже завидуя ее беде: мои-то страстишки, как сухая кора, всегда сгорали, оставляя классическое пепелище, а вот так пострадать – красиво и всласть – не пришлось, хотя, может, была бы я и не против…
– А знаете… Знаешь… Можно на «ты», ведь мы же в одном весе? – нерадостно улыбнулась она. – Самое тяжелое мне пришлось испытать – дома… Чтоб Элечка и мама, не дай Бог, на заметили… Мама и так стала спрашивать, не заболела ли я. И вот, я до сих пор, как Русалочка у Андерсена, которая по ножам ходила, помнишь? Я даже повыть в подушку не могу – ведь в одной комнате с дочерью живем!
– А почему у вас имена такие – Агата, Эльвира? – чтобы отвлечь ее от тяжких дум, спросила я. – У вас какие-нибудь корни иностранные примешаны, что ли?
Она покачала головой:
– Просто маме так захотелось. Она ведь утонченная такая, вы же видели… Русские имена ей кажутся слишком… простецкими, что ли… Да мое-то имя мне нравится, а Элечка… Господи, да лишь бы здорова была!
Мне очень захотелось чем-нибудь ее утешить, ободрить – взыграла все-таки женская солидарность – да и просто симпатичней с каждой минутой становилась мне эта крупная невеселая женщина, так беспомощно обмякшая напротив на неудобном стуле.
И вдруг мне пришла в голову благая идея:
– Агата! – неожиданно выпалила я. – А пошли со мной завтра в гости, на день рождения!
Она вытаращила глаза:
– В какие гости? К кому?
Я начала соблазнять ее, как маньяк ребенка – конфетой:
– В отличное место, к моей знакомой художнице. Она в мастерской всегда все справляет, я бываю иногда, там открытый дом, очень забавно, ты развеешься! Пора встряхнуться, Агата! Ну, подумаешь, несчастная любовь – тебе что, шестнадцать лет, что ли?
– Но это же твои друзья, я их никого не знаю, это неудобно! – отбивалась она.
– Очень удобно, у них полгорода друзья, они всем рады, никаких проблем! – с удивительной горячностью уговаривала я.
– А что… Может, действительно… Развеяться… – заколебалась Агата. – А то ведь так и до Кащенко недалеко…
При слове «Кащенко» я невольно вздрогнула…
Даша-художница прилепилась ко мне – или я к ней – несколько лет назад, проходя свидетелем по заурядному взлому. Она так и не стала близкой подругой, но в ее добром и бесшабашном доме я любила иногда отдыхать душой. Кроме того, имелась у меня и своя, особая, глубоко запрятанная причина появляться там на все праздники…
*
…Он учился в десятом классе, а я считалась «малявкой» в моем восьмом. Внешностью Паша Волынский никоим образом не выделялся, являя собой самый распространенный тип здорового русака. И вот поди ж ты – не смазливый брюнет Лёня из его класса, не смуглый с сентября по ноябрь ярко золотистый Витя из девятого зацепил мое метущееся девичье сердце. И Паша обратил внимание не на одну из расцветающих недолговечной красой одноклассниц, а на меня, едва-едва (правда, первой в своем классе) расставшуюся с девичьей косой. Поначалу мы робко переглядывались в коридоре на переменах, где подойти и заговорить было невозможно, согласно неписаному правилу: старшие, да еще выпускники, не мараются общением с маленькими, а, напротив, подчеркнуто не считают их за людей. Лишь несколько раз в год, на школьных вечерах с танцами, все старшеклассники уравнивались в правах, и допускались «межклассовые» смехохушки. Вполне приемлемо было и «хохмы ради» пригласить на медленный танец младшую девочку – и этим правом Паша воспользовался на Новый год. Мы потоптались в полутьме единственный медленный танец – причем, я потеряла дар речи от восторга и гордости перед своими. Но Паша, мозговитый и языкатый парень, уже знакомый с бритвой, сумел ненавязчиво раскрепостить меня, пустив в ход беспроигрышный способ – а именно, метко и язвительно раскритиковав наряды и прически моих подруг. В результате, со школьного вечера мы сбежали вдвоем, а на улице вдруг хором почувствовали зверский голод и жажду.
В ту пору встретить в восемь часов вечера открытый продуктовый магазин, да такой, чтоб там еще и оказались продукты, равнялось встрече с живым Дедом Морозом. Тем не менее, один мы все-таки отыскали и купили там – нет, не бутылку и закуску, а два треугольных пакета молока (были тогда такие – белые, с сине-красным геометрическим рисунком) и буханку круглого черного хлеба (такого тоже уже лет пятнадцать не пекут). С того именно вечера я никогда не ем черный хлеб за столом, потому что он всегда нарезан аккуратными тонкими ломтиками, а это и не хлеб вовсе, как я выяснила двадцать с лишним лет назад. Хлеб – это отломанный от краюхи здоровенный кусок с хрустящей корочкой, еще не нюхавшей полиэтилена, и с кисловатым генетически родным запахом – ржаного поля в полдень, макушки ребенка, солнцем залитой комнаты с распахнутым в сад окном…
С тех пор мы стали, как тогда называлось, «ходить вместе». Что это значило? Да ничего особенного. После занятий Паша поджидал меня в условленном месте, и мы
