Пыжма - Елена Антипова
Когда я в прошлый раз проползал мимо, приметил в стойлах несколько отяжелевших овец и теперь надеялся, что смогу поживиться молодой ягнятиной. По запаху, который ни с чем не спутать, я двигался к подготовленной загодя ямине. Я выкопал этот проход сам. В густой траве он оставался невидим для людей. Круглая норка, тоннель чуть длиннее тела без хвоста, и вот уже слышно, как шарахаются от моего духа овцы. Они еще не понимают, чего боятся, но уже прижимаются друг к другу по углам, блеют, шевелят беспокойными ноздрями.
Я тоже учуял кое-что. Густой запах человечьего тела. Слишком близко, чтобы прямо сейчас выбираться из-под земли в овечьем стойле:
– Чего размекались? Маш, погляди, есть у них вода в корыте?
– Да глядела уж, все есть. Не знаю, чего шумят.
– Ладно, уйдем, глядишь, притихнут.
– Ну так и че ты говорила? Про председателя-то?
– А! Щас, помоги барашка словить. Сам просил, слышь? У них у племянника нынче аменины. Тьфу ты, день рождения, значит. Вот, угоститься пожелали.
Бабы открыли вход в соседний загон, всполошили тамошних овец.
– Ты его гони на меня, я прихвачу. Ага, вот так. Да чего, Маш, ниче нового. Выписал из Горького себе стенку чешскую, ну типа как у Наташки-полковничихи. Полгода ждал. Ой, я не могу. Привезли ее в город, звонят, значит: приходите забирайте ваше добро. А Сам всполошился: «Как забирать? Как везти?» Ну договорился с Володькой нашим, чтобы он на ЗИЛке смотался до города, все там погрузил и привез.
– Так он жо в кузеве одну только скотину и возит…
– Да ты слушай!
Баба с ягненком под мышкой вышла из загона, огляделась и зашептала на ухо напарнице:
– Володька, как сумел, все там вычистил, свалил одно на одно, шкафы-шофонеры, веревок навязал и поехал, значит, до колхозу: принимай, товарищ председатель, мебеля.
– Ой, я не могу!
– Тише ты! Понятное дело, что снизу было, то в наземе перемазано, а что сверху наложил, подавило там все стекла. А деньги-то ку-ку, уплочены!
– И чего ж теперь с таким добром делать?
– Да шут его знает, Маш. Вон, пускай нам сюда ее и установит, будем на стенки ихние дойницы складать.
Со смехом и тонким овечьим блеяньем они вышли. Я высунул нос. Молодой ягненок таился между материных копыт. Другие овцы тоже старались укрыть его от меня, но я уже все рассчитал. Одним броском ухватил самую тонкую из плотного ряда шерстяных ног и дернул на себя. Детеныш верещал, орала вся отара, но я уже увлек добычу под землю. От маневра этого и скорой трапезы стало жарко, я поспешил на поверхность, неловко разворачиваясь в тесном ходу.
Я ворочался на постели, стаскивал во сне на пол шерстяное одеяло и проштампованную простыню. Утром вместе с кашей мне передали таблетку без упаковки. «Парацетамол. Нет у нас в лазарете коек». Таблетку я пить не стал: мало ли что это за вещество, – постарался поесть и снова прилег.
Как жестоко все получается. Овцы, смешливые колхозные бабы, крестьяне, поверившие революции, мужики, поверившие казачьему атаману… Разве никогда не быть простому человеку довольным вполне своей долей? Я скрючился, поджав под себя ноги, лоб мой горел, хотелось пить, но вода была так далеко, в кране, в самом углу камеры.
Вот тебе воля, вот земля, вот работа. Живи! Даже думать не надо. А все не то, не так. Какая же пропасть между мной и несчастным Василием, который ничем меня не хуже, просто родиться ему не посчастливилось в этой глуши, в темной семье, где отцов после зачатья никто не видит, где за проступок – кулаком в глаз, а за хорошее дело и скупого «спасибо» не дождешься…
– Барские мыслишки, барские!
Я не слышал, как скрипнула за ним дверь. Мне остался только легкий отголосок шага. Бородатый старик снова был здесь, сидел по-хозяйски, с ногами, на моей койке.
– Ты, Димка, так и не уразумел ни хрена. Все как об стенку горох.
Я вскочил на постели, голова поплыла, пришлось привалиться к стене, чтобы совсем не упасть. В смешливых глазах старика я видел себя. Зеленовато-бледного, как стены тюрьмы, взъерошенного и сердитого. Я закричал, и от того, каким хриплым и тихим оказался мой голос, стало еще страшнее.
– Тишь! Чего глотку рвать? По делу все равно ничего нету сказать у тебя. Не знаете вы мужика и сами себя не знаете. А все туда ж: поучать, от крамолы всякой огораживать, будто только вам и ведомо, что лучше. Сами сперва понаучитесь. Может статься, что тогда и перестанете дивиться тому, каков ваш царь да каков закон. Это вы здесь живете при нас, а не мы при вас, прости господи.
Очень хотелось возразить ему. Все же не так! Кому еще, как не нам, читавшим столько книг, сведущим в мировой истории и экономике, добрым, красивым и честным, заботиться о них, тех, кому досталось меньше от мирового знания, от культуры, искусства, не понявших толком ни Ленина, ни Достоевского, ни Хокинга… Но я только разевал рот, хрипел и чувствовал, как по моему подбородку стекает слюна. Я заплакал, горько, безутешно, по-детски. Старик уложил меня, укрыл колючим одеялом, перекрестил, и мне показалось, что, прежде чем исчезнуть окончательно, он приблизил ко мне свою бороду и поцеловал меня в висок.
Я уснул, беспомощный и несвободный, но успокоенный этим странным бродягой, от которого в камере не осталось больше ничего, кроме жидкого запаха ладана. Мои сорок восемь часов истекали только завтра вечером.
Глава 28
Вечером пришел Константин.
Я обрадовался и удивился.
– Раскололи мы товарища твоего. Ну, который побитый. Он теперь еще чуть больше побитый, зато вину признал в полном объеме. И кляуза его на тебя куда-то потерялась. Весь день искали, так и не нашли. Чудеса!
Он подмигнул мне, и я, уже успевший крепко по-братски его обнять, присел обратно на койку.
– Чего ты? Дело улажено. Жалеть их нечего. Тем более ты знаешь, как все было на самом деле. Жалко, что второго подтянуть не вышло.
Кого? Василия?
– Ага. Железный мужик. Никакие меры воздействия не берут. Но так он же и не при делах, как я понял?
Я
