Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова
— Почему? — в голосах учеников слышались недоумение и обида.
Он как будто ждал этого вопроса. Опять эффектная пауза: снисходительная усмешка в усы. Вскинулся чёрный глаз, взорлил над ними. Дети, что возьмёшь…
— Потому что… Рябовский! «Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд…» Перекроила меня эта роль. Ударила, как молнией. Осознал в одночасье, что всё, что сыграл и сыграю, будет клише, профессиональные наработки, не более. Хороший технарь — ещё не художник. А я был технарь. Это трудно понять, особенно когда ты молод, и жизнь улыбается тебе. Ещё труднее признаться себе в этом. Признаться, значит принять. Я принял и через четыре года подал заявление об уходе. Думаю, что сделал правильно.
Главреж не хотел меня отпускать. Спросил: «Вы уверены?» Я кивнул.
Он, видимо, что-то почувствовал или прочёл в моих глазах, вздохнул и подписал бумагу. Он был хорошим психологом, я ему благодарен.
Но профессионализм остался со мной. Поэтому вы здесь. Художников из вас я сделать не смогу — не сподобил Господь, тут уж надо такими родиться, а вот дать вам в руки кисть и краски, с которыми вы будете творить свои бессмертные артистические полотна — пожалуйста. Тут я, кажется, годен.
— Ну-у-у-у, — зашумели юные, неуверенные голоса, — это не так. Вы, вы настоящий артист, вы…
— Знаете, кем я мечтал стать в детстве? — спокойно перебил он. — Гончаром. Или стеклодувом. Мог, не отрываясь, смотреть, как под руками мастера на гончарном круге рождается кувшин, или выдувается ваза. По-моему, самое прекрасное — быть причастным к рождению красоты. Ну, а если не дано мне расписывать кувшин или вазу узорами, так пусть этим занимаются другие. Я не в обиде. Главное, что эти кувшин и вазу сделал я. Как вы считаете?!
И усмехнулся в серые от дыма усы.
Рядами корешки глядят с широких полок,
Под скрип земной оси, развёрнуты торцом.
Работает гончар — и танец глины долог.
И обжигая Мир, Он кажется Творцом[14].
Колдун
«Какие профессии колдовские? Кузнец, мельник?… Что ещё? Нет, всё же скудна человеческая фантазия: перечень непременно надо дополнить хотя бы одной профессией — театральный композитор. Да-с!»
Произнеся этот внутренний монолог, Лев Каждан удовлетворённо вздохнул, повернулся на левый бок и уснул. Звезда в проёме окна обиженно моргнула и накрылась облаком. Пожалуй, так было верно: маленькой голубой звезде холодно в бескрайнем небе, а под облаком, как под пуховым одеялом, — уютно.
Бессонная ночь театрального композитора и звукорежиссёра Льва Каждана подходила к концу, и он был рад, что ответил, наконец, на мучивший его вопрос: кто он? — Колдун!
Сон прилетел мгновенный, лёгкий, душистый. Будто кто-то невидимый прикоснулся к лицу прохладными ладонями, и откуда-то повеяло ландышем и сеном. Рядом сладко похрапывала жена, и лицо её было тонким, бледным и нежным. Предутреннему свету подвластно любое волшебство: он с лёгкостью превратит шестидесятилетнюю женщину в юную фею или, наоборот, сделает юную девушку старухой. Ах, сон, мой утренний, ты как блаженство!
И как же краток ты… Не прошло и двадцати минут, как:
«Что это было, что, что?» — забилась-затрепетала в тревожном мозгу птица-мысль.
А было вот что. Неделю назад режиссёр — человек столь же грубый сколь и талантливый, распекал завмуза «за недостаточно глубокое осмысление спектакля». Распекал яростно, не стесняясь в выражениях. При всех. Его, человека пожилого, уважаемого…
Тишайшему Льву Витальевичу только и оставалось, то покрываться краской и потеть. Возражать главрежу Ивану Александровичу, или, как за глаза называли его в театре, Г. Р., было опасно. В гневе он был страшен, чем вполне оправдывал своё второе, шёпотом произносимое прозвище — Грозный.
— Стыдно! Адски стыдно, Лев! — гремел Грозный. — Столько лет в театре, собаку съел, можно сказать, а не чувствуешь характера. Чутьё подводит? Постарел? Ты не постарел, ты одряхлел! Это безобразие! Что это за тема у героини? Сопли! Розовый клей! Устал? Так и скажи, снимем тебя со спектакля! И не надо мне Вайнберга![15] Здесь совсем другая музыка нужна, можешь ты это понять?
Где-то со дна души поднималась горячая волна: «Не смейте! Не смейте! Нельзя так унижать человека, друга, с которым не один спектакль выпущен, который никогда тебя не подводил. Ну, не ладится. Не выходит эта проклятая тема Настасьи Филипповны, будь неладна и она, и её создатель — Достоевский. Не по-лу-чае-тся! Дался же Г. Р. этот «Идиот», будто другой классики нет…
Но ярость благородная, вскипавшая, как волна, лишь оплёскивала сердце тяжёлыми горячими брызгами и тихо стихала у горла. Не был наделён смелостью тщедушный Лев Витальевич. Могучая витальная сила, клокотавшая в его отце — потомке одесских биндюжников, так в нём и запечаталась. Сыну Льву не передалось ни широкой грудной клетки, ни мощного разворота плеч, ни жилистых каменных ног и рук, ни трубного голоса. Сын, словно в насмешку над судьбой названный Львом, был тонок в кости, узкогруд, длиннопал. Вдобавок с лица его не сходила робкая извиняющаяся улыбка: рука не поднималась обрушить гнев на такого! Отец лишь шумно вздыхал и в сотый раз спрашивал себя, почему его единственный отпрыск мужского пола (после трёх дочерей) уродился в тёщу — крохотную, бледную, вечно испуганную женщину?
Но тёща, как оказалось, передала внуку не только хрупкость, но и музыкальный талант. Вернее, дар — удивительную чуткость к музыке и абсолютный слух. Ни дети её, ни зять, ни невестки этим даром наделены не были — всем словно медведь на ухо наступил. А Лёвушке бабушка Майм пела песни, и тёмная древняя печаль колыхалась в её глазах и тихонько по строчке, по звуку капала в сердце внука.
Когда Лёвушка с гордостью положил перед родителями красный диплом консерватории, отец только пожал плечами: мол, нашёл, чем удивить! А мама проронила грустно:
— Бабушкина работа. Душу в тебя впела.
«Точное слово, — усмехнулся Лев Витальевич. — Впела, вшептала, влюбила в музыку тихая бабушка Маим. Выпестовала душу и определила на профессию. Кому сказать — не поверят. Видно, и вправду, вода камень точит, а деликатностью добьёшься куда большего, чем грубым напором.
Однако вернёмся к нашим баранам,
