Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов
— А что это у Вас? Не гитара? — полюбопытствовала Люся.
— Гитара, — как можно небрежнее ответил Вадим.
— Ой, а Вы меня играть научите? Я всю жизнь мечтаю научиться играть на гитаре.
— Постараюсь, хотя учитель из меня, наверное, никудышный, потому что я ещё никого в своей жизни на гитаре играть не научил.
— Тогда я буду первой Вашей ученицей. Нет, я, правда, способная. Не верите?
— Отчего же? Верю.
— Она у нас тут самая лучшая певица, — похвалила девушку баба Дуся. — На сцену как выйдет, да как запоёт, заслушаисси. Робята из-за её чуть не кажинный вечер дерутся.
— Ой, ты, баба Дуня, скажешь тоже, — засмущалась Люська.
— Дак это я тибе цену набиваю. А то оне, городские-то, думают, што у нас тут в деревне тольки серость да грязь. А у нас талантов-то может поболе вашего! — гордо вскинулась баба Дуня.
— Да верю, я верю, — заулыбался Вадим. — Ну, ведите меня к своей бабушке.
— Ой, а меня ещё никто на Вы не называл! Вы первый. Так смешно! Меня и вдруг на Вы! — Люська весело рассмеялась. — А можно я гитару понесу. Я осторожно, не беспокойтесь.
— Да, пожалуйста, если Вам так хочется.
— Ну что Вы всё на Вы да на Вы? Называйте меня просто Люсей.
— Очень приятно! А я Вадим. Обычно все Вадиком называют.
— А я уже знаю, мне вчера мама про Вас рассказывала. Строгий такой, говорит, интеллигентный, в очках и с бородой, весь модный такой и что приехали Вы к нам аж из Ленинграда.
До бабушкиного дома было действительно от силы метров триста. Люська впорхнула в дом первой:
— А вот и моя золотая бабулечка Степанидочка! — обняла девушка крепкую женщину в возрасте за шестьдесят и закружилась с ней по комнате.
— Да што ты, сумасбродная, ронишь на пол, опозоришь перед учёным человеком.
— Бабулечка, а этот учёный человек обещал меня научить на гитаре играть, — похвасталась Люська. — Ведь правда, Вы мне обещали?
— Да угомонись ты, балаболка! Ну совсем как ребёнок! Дай хоть с человеком-то познакомиться да на стол собрать. Голодный ведь.
— Нет, спасибо, меня уже Евдокия Ивановна оладушками покормила.
— От, Дуська, добрая душа! Сам-то чей будешь, откуда?
— Бабуля, да из Ленинграда он, вчера же тебе мамуля говорила.
— Не трандычи! Дай с умным человеком поговорить. Он что, сам-то немой што ли? — повернулась к Вадиму. — В войну у нас тут были ленинградские. Эвакуировали их ещё до блокады. Очень хорошие были люди, только потом все домой возвернулись. Тут никто не остался. Твои, случаем, не были здесь?
— Нет, моих родителей в Ташкент отправляли.
— Ну и ладно. Вон твоя комната, — показала на приоткрытую фанерную дверь, — проходи, располагайся, а я пока чай-то всё одно соберу. За чаем-то и разговор лучше клеится. Вот и Люська с нами почаёвничает.
— Нет, бабулечка, спасибо! Мне уже пора в больницу бежать. Пока-пока! Вечером зайду. А Вы не забудьте, что обещали научить на гитаре играть.
И выпорхнула за дверь, не дожидаясь ответа.
— Вот неугомонная! — с нескрываемой гордостью сказала Степанида. — Везде поспеть хочет. Она у нас в этом году на фельдшера заканчивает, сейчас на практике в больнице. В школе отличницей была, и сейчас на одни пятёрки учится. В самодеятельности поёт. Ни один концерт без её не обходится.
Вадим разобрал сумку, развесил в шкаф и разложил на спинки стульев кожаный пиджак и клетчатые брюки, а также твидовый пиджак, расклешённые джинсы, белую водолазку, две кримпленовых рубашки, джемпер домашней вязки и пару шейных платков. В Ленинграде это было писком моды.
Из комнаты хозяйки доносился звон посуды.
— Ну, квартирант, иди чаёвничать. Звать-то тебя как? А то эта балаболка так и не представила.
— Вадим, а Вас? Степанида…
— Михеевна я. Батюшка-то мой сына больно хотел, Степаном назвать думал, а родилась девка. Но надо было так подгадать, что, когда в церкву-то пошли крестить, аккурат на тот день именины Степаниды выпали. Так батя меня всю жизнь Стёпкой и звал. А тебя-то как по батюшке?
— Да рано мне ещё по отчеству, — заулыбался Вадим.
— Да неловко как-то: из самого Ленинграду, солидный такой, в очках, с бородой…
— Это я так, чтобы старше и солиднее казаться.
— Ой, как вам не терпится старше-то стать! А потом ить молодиться будете, когда годы-то пролетят. Да вам этого до срока и не понять.
Попив уже второй раз за утро чая, на этот раз из самовара, Вадим отправился в редакцию. Помимо Николая Семёновича в кабинете за столами сидели ещё два молодых парня. Один бойко выстукивал на портативной машинке, второй сосредоточенно что-то писал крупным почерком.
Познакомились. Сергей и Василий хоть и вернулись с колхозных собраний поздно, торопились написать отчёт, запланированный в ближайший номер. Вадим взял подшивку, но едва начал её листать, зашёл редактор. Он поздоровался со всеми за руку, потом повернулся к Вадиму:
— Старик. Я советую тебе завтра съездить на нашу передовую ферму. Машина как раз будет свободна, посмотришь, как живёт современная деревня, напишешь корреспонденцию. Сколько там тебе их надо для зачёта? Две? Три? Если не ошибаюсь, ещё репортаж нужен. Там заодно можешь зарисовку сделать про тёщу Димы. Дима — это наш водитель, а тёща у него знаменитая на всю область кружевница. Потом ребята освободятся, введут тебя в курс дела, про район расскажут, про наши достопримечательности. Пообедать вместе сходите. Ребята, орсовскую столовую покажите Вадиму, а чайную вечером он сам найдёт. Там, в центре у нас, и Дом культуры, и районная библиотека, и музыкальная школа. Дом быта тоже там, если что надо будет подшить или подремонтировать. Да! Там в коридоре полушубок висит. Завтра его надень, а то пальто твоё модное не для поездок по фермам: силосом провоняет, за месяц не проветрится.
Развесёлое горемычное
Ферма встретила многоголосием надрывного мычания коров.
— Отчего это они так орут? — подумал Вадим, оглядываясь по сторонам. Глаза постепенно начинали привыкать к полумраку большого помещения, свет в которое едва проникал через покрытые инеем стёкла узких продолговатых рам. С мокрого потолка то тут, то там падали крупные капли воды, у больших неплотно прикрытых ворот свисали метровой длины толстые сосульки. Отвратительно воняло чем-то кислым вперемешку с запахом навоза.
Одна сорвавшаяся с потолка капля тяжело шмякнулась на плечо.
— Да-а, хорошо, что Василий Дмитриевич дал мне свой старенький полушубок, а иначе с дорогим пальто пришлось бы после этой поездки навсегда распрощаться.
Вадим стоял в нерешительности. Что делать? Идти вперёд в поисках людей или вернуться назад, на улицу?
