Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

Но Дима уже уехал в соседнюю деревню предупредить живущую там тёщу, что они заедут на обед, поскольку, как он сказал, столоваться тут больше негде, кроме как в магазине отовариться килькой в томатном соусе да плавлеными сырками. А тёща гостям будет очень рада, потому что и зять из-за постоянных разъездов по району бывает не часто.

— Да ведь и ребята засмеют, — мелькнула ехидная мысль. — Мол, коров испугался интеллигент питерский.

Сделал два коротких шага, сторонясь грязного хвоста, которым размахивала крайняя от прохода корова, и сразу же левым ботинком наступил во что-то мягкое. Вадим даже не глядя понял, что именно такое мягкое могло оказаться под ногами. Поскольку остерегаться чего-то теперь было уже бессмысленно, по настилу, переброшенному через какой-то лоток, направился к центральному проходу, где, кажется, было чище.

Коровы мычали и тянули к нему морды.

— Но где же люди? Ведь доярки должны быть? Или кто там ещё на ферме работает? Нет, зря согласился поехать вот так, совершенно не имея представления о том, с чем придётся встретиться. Но Василий Дмитриевич, предложив ему начать практику со знакомства с деревней, с сельским хозяйством, с улыбкой сказал, что не хочет навязывать какое-то устоявшееся мнение, предлагать тему и что читателям будет куда интереснее увидеть привычную картину его глазами, глазами молодого человека из семьи ленинградского профессора.

Ну, вот смотри, профессорский сынок, нюхай, запоминай детали, чтобы описать потом всё, как есть.

Пройдя вдоль по широкому присыпанному сенной трухой проходу мимо всё так же надрывно мычащих животных до конца двора, Вадим вернулся обратно и теперь, когда глаза уже окончательно привыкли к полумраку помещения, заметил, что рядом с входной дверью есть ещё одна. Он толкнул её и оказался в коридоре с ещё несколькими дверями. На каждой из них имелась табличка. Первая извещала, что тут находится красный уголок. На левой от входа стене висели в красивых рамах портреты Ленина и Брежнева, в углу стояло Красное знамя. На нём золотистого цвета нитками было вышито «Победителю социалистического соревнования», от знамени до самого входа на стене в два ряда были развешаны вымпелы, грамоты, дипломы. В простенке напротив под лентой из ватманской бумаги с надписью «Наши передовики» — фотографии нескольких женщин далёкого от молодости возраста и помесячный график надоев за прошлый год. Почти все строчки заканчивались торжественными красными числами, видимо говорящими о превышении плана или достигнутых рекордах.

С официозно деловой обстановкой наглядной агитации ярко контрастировал накрытый дешёвой красной материей стол с остатками недавнего пиршества. О нём красноречиво говорили объедки каких-то пирогов, гранёные стопки, валяющиеся на полу и посреди стола пустые водочные бутылки и два опрокинутых на пол стула.

Вадим стал изучать вышитые золотом тексты вымпелов. «Лучшей ферме района», «Победителю областного социалистического соревнования среди молочно-товарных ферм», «Лучшей доярке района», дипломы и грамоты тоже рассказывали о победах в социалистическом соревновании на протяжении нескольких последних лет.

Записав все эти титулы в блокнот, Вадим ещё раз осмотрел помещение, достал фотоаппарат, пристроил вспышку и сделал несколько снимков — вымпелы и дипломы, Красное знамя, потом — неубранный стол на фоне этого самого знамени и отправился продолжать знакомство с лучшей, по каким-то непонятным для него показателям, фермой области.

В соседнем помещении находилась раздевалка. В открытых настежь шкафах висели чёрные замызганные халаты, а на вешалке в углу — белоснежные, со следами недавней глажки.

— Эти, видимо, для торжественных случаев, когда приезжают высокие гости, — решил Вадим. — Интересно, а сегодня, узнав о приезде корреспондента, они какой наряд выберут? Повседневный или торжественный.

И чему-то заулыбался.

Напротив красного уголка на двери была табличка «Кормозапарочная». Там, возле едва тёплого продолговатого котла, на широком топчане спал тщедушного вида дедок. Вадим с немалым трудом растолкал спящего — всё хоть какая-то живая душа, есть у кого расспросить, где народ. Ведь, чтобы написать материал, ему нужно пообщаться с теми же именитыми доярками, расспросить их о жизни, о работе, о проблемах.

— Ты кто? — протирая заспанные глаза, спросил дедок.

— Корреспондент.

— Кариспанде-е-ент? — с удивлением протянул дедок. — Слушай, кариспандент, а у тебя случайно того… похмелиться не найдётся?

И с такой тоскливой надеждой посмотрел в глаза Вадиму, что тот даже огорчился своей непредусмотрительности.

— Извините, нет.

— А скольки чичас времени, кариспандент?

Вадим отогнул рукав полушубка:

— Одиннадцать тридцать.

— Утра или вечера?

— Скорее — пополудни.

— A-а, ну, значит, магазин уже открыт. А день-то сёдни какой? — вдруг тревожно спросил дедок.

— Солнечный день сегодня, дед, — засмеялся Вадим.

— Да я не о том. Мне ить без разницы, дожь там ал и солнце. Не воскресенье хоть? А то в воскресенье-то магазин у нас закрыт.

— Вторник уже, дед, вторник.

— Ты не разыгрываешь?

— Вполне серьёзно.

— Дак это, погоди, дай сообразить. Мы в субботу у Нинки юбилей справляли. Шийсят бабе стукнуло, на пензию провожали. Да-a, всё честь по чести, в клубе собранье было. Из райёну приежжали. А как же?! Лутшая доярка райёна Нинка-та! Не хухры-мухры. В воскресенье-то потом тут на ферме похмелялись. Дак ты это правду про вторник-то говоришь? Ничего себе похмелились!

Он потрогал котёл.

— Етит твою мать, хорошо не разморозил. Знать дрова-та подкидывал. Вот эть старая закалка: пей да дело разумей. А девки-то где?

— Какие девки?

— Дак наши девки, доярки.

— Я никого не встретил.

— Неуж загуляли? Да не-ет! Я же их недавно видел. Катька-та с Тонькой точно были. Точно-точно! Они ишо про товарок спрашивали, мол, коровы-то не доёны стоят, некормлены. Помню-помню. Я ить ишшо запарку делал, помогал сено раздавать. А потом как Тонька бутылку-то принесла да выпили, дак я и уснул. Точно-точно, были. А вот про Таньку с Веркой не скажу, спал. Здоровье-то уж не то — восьмой десяток идёт. Это ране было гуляли дак гуляли! Хоть неделю без сна и отдыха. Ночь гулеваним, а утром, как стёклышки, на работу. А типерича силы не те. И ноги болят, спасу нету, и голова дырявая стала. С похмелья-то уж ничо и не помню. Дак у тибя точно похмелиться нету?

— Извините, не подумал.

— Ну, тогда и ладно. Слушай, говоришь, кариспандент? Дак, может, я пока тут котёл растопляю, Димка-то до магазина и сгоняет. Димка-то, можно сказать, нашенский, на Глафириной Тамарке женат.

— А Дима к Тамариной маме как раз и уехал.

— От растуды твою мать! Ладно, котёл растоплю, сам схожу. Организьма добавки требует. Дак девок-то наших, говоришь, не видел? Неужто опять загуляли? Худо это, коров-то испортят.

Беседу прервал женский голос в коридоре:

— Э! Вы где?

— Да здесь мы, — откликнулся дедок. — Бригадирша наша, — пояснил он. — Огонь-баба! Под