Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

я думаю, ему за такие публикации где-нибудь в ЦК или в КГБ постоянно клизму вставляют. Так вот, когда ты приехал, я первым делом подумал, что по мою душу. Тот капитан дал понять, чтобы я осторожнее себя вёл, думал о будущем. Но смотрю, ты ко мне никакого интереса не проявляешь, в стол мой не лазишь — я ведь специально заметки разные делал, чтобы сразу увидеть. Потому и разоткровенничался сейчас. Ну, а если ты всё же и из этих, из разведки, так скажешь потом своим, что не надо на меня время впустую тратить, никакой я не диссидент.

— Да успокойся ты, никакой я не разведчик. И про то, что ты роман пишешь, я только сейчас от тебя узнал.

— Не знаю почему, но я хочу тебе верить. Хотя, согласись, после того разговора с капитаном я теперь тут всех подозревать должен.

— В чём подозревать? — спросил Вадим.

— В том, что в редакции осведомители есть. Понимаешь, про свой роман я никому не рассказывал. Даже Дмитричу. Но кто-то же про него узнал, и не просто узнал, а прочитал. По крайней мере, название. И это название напугало до такой степени, что сообщил в КГБ.

— Почему ты решил, что кто-то о твоей рукописи сообщил в КГБ?

— Ты что, не врубаешься? Я же тебе говорю, что у меня был разговор с капитаном КГБ. Понимаешь? Я даже никогда не думал, что нашей глухомани на несколько районов в Белозерске есть целый отдел госбезопасности. Недавно вызывают меня в военкомат, якобы для сверки данных личного дела. А что там сверять, если я даже в военное время годен только к нестроевой? Ну, прихожу, меня отправляют в кабинет, где сидит молодой мужик в гражданском, представляется капитаном госбезопасности. Ну, о том о сём расспрашивает, потом о моих литературных делах. Я, мол, какие там литературные дела, про вывозку навоза вот да про удои писать приходится. Он и спрашивает меня, а как, мол, роман «Тупик на магистрали»? Когда закончить планируете? Ну, думаю, приплыли! А только чего он этим романом-то интересуется? А он и давай мне вежливо так, ненавязчиво наставления делать, что произведения должны вдохновлять людей на хорошие дела, а у вас герой спивается. Не по-советски это как-то. А где коллектив, где партийная организация, где профсоюз? Они должны помочь человеку в трудную минуту. Ну, и всё в таком духе. И рассказы, что под псевдонимом печатаются, тоже какие-то безрадостные, грустные, на слезу прошибают, а надо, чтобы радоваться заставляли. Вот так поговорили с ним, потом попросил никому о нашей беседе не рассказывать.

— Догадываюсь, что неприятно, — вставил Вадим.

— Неприятно? Не то слово. Погано! Действительно, до того погано на душе стало, что я из военкомата прямо в магазин зашёл, взял две бутылки портвешка и одну прямо в парке из горлышка засадил. Вот кто мог накапать? Дмитрич, тот бы мне сам прямо в глаза всё выдал, если что, таких бы мне люлей навешал, мама не горюй, но никому бы больше ни слова не сказал. В этом я точно уверен. Вася? С одной стороны, этот тихоня, влюблённый романтик только про пассию свою думает. Но с другой — в тихом омуте черти как раз и водятся. Алик? Фиг его знает! Он терпеть мои приколы не может, особенно, когда про его любовный треугольник начинаю подшучивать. Так у нас с ним отношения хорошие, но из-за шуток мог и стукануть. Кузя? Этого, если чем припугнуть, любого заложит. Но пугать вроде было нечем. Хотя я могу и не знать чего-то. Вот и получается, что любого подозревать можно. Ну, не Евдокия же Ивановна, техничка наша! Ладно, Вадик, ты меня извини!

— За что?

— Ну, за то, что за разведчика тебя принимал, за то, что тебя тут своими проблемами загрузил.

— Да ничего ты не загрузил! Просто ты мне, можно сказать, глаза открыл. Я ведь даже не думал, что в таких глухих местах, куда уж точно шпионы не заберутся, поскольку тут им делать нечего, госбезопасность руку на пульсе держит.

— Получается, что держит. Не намахнёшь за компанию?

— Нет, спасибо.

— Я немножко плесну.

— Да ты и так вроде сегодня уже перебрал чуток.

— Ерунда. Не бери в голову.

И Сергей полез рукой под стол, нащупал бутылку, вылил в стакан остатки портвейна.

— За безысходность!

Посидел молча, глядя в окно на сосны, будто прижавшиеся к забору в поисках тепла, потом перевёл взгляд на Вадима.

— Ты извини, старичок, что нагрузил тебя своими думами.

— Да всё нормально, — поспешил ответить Вадим, видя, что Сергей уже изрядно пьян. Значительно сильнее, чем обычно. Таким он бывал лишь к вечеру, когда сдавал все полосы, но теперь, после возвращения Алика, вёрстка газеты его не волновала. Делать же номера даже при половине вакансий было из чего. В любом случае всегда имелся большой запас ТАССовских материалов с хорошими снимками.

— Знаешь, старичок, вот хорошо бы однажды просто заснуть и не проснуться. Но мне всё чаще вспоминаются стихи Есенина: «Не такой уж горький я пропойца, чтобы, мать не видя, умереть».

— Чтоб, тебя не видя…

— Что меня?

— У Есенина: чтоб, тебя не видя, умереть.

— А! Всё равно. Пойду я домой. Скажи Дмитричу, что у меня температура. Мол, по дороге из аптеки заходил, сказал, что денёк дома отлёживаться будет. Про это, — он показал на стакан, — не надо.

— Само собой! — заверил Вадим.

— Тогда прощай! Если на третью полосу чего хватать не будет, там, в столе у меня, возьмите. Только отпечатать надо, я дома от руки написал.

Сергей убрал стакан в стол, нетвёрдой походкой направился к выходу, надевая полушубок, пошатнулся и чуть не упал.

— Да! Набрался Серёжа, — подумал Вадим. — С чего бы это? Неужели действительно так тоска заела? Самоуничижением довёл себя до такой степени? Хотя вполне возможно. Чужая душа потёмки!

Потом в окно долго смотрел, как идёт Сергей по тропинке среди сосен в сторону дома, где вот уже год снимал угол у старушки, которая, по словам Надежды-верстальщицы, души в нём не чаяла.

— Только бы Николай Семёныч ему навстречу не попался, — запоздало подумал Вадим, — а то обсуждений недостойного журналиста поведения на целый день хватит.

Но Кузя в этот день снова прямо из дома отправился в райком получать ЕБЦУ, как острил Алик, расшифровывая аббревиатуру, как ещё более ценные указания. Хотя, может быть, повстречайся он с Сергеем, встреча изменила бы дальнейший ход событий.

Простите и прощайте

Надежда прибежала с обеда вся