Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов
— Почему тоже? — спросил Вадим.
— Так ведь я тоже больше половины жизни в Ленинграде прожил, а потом сюда жена перетащила. К себе на родину. Говорит, может, хоть в деревне пить не будешь.
— Помогло?
— A-а! Свинья грязи найдёт… — расхохотался новый знакомый.
— Да ладно тебе на себя наговаривать, — встряла в разговор жена. — С этим делом давно кончено.
— А мне, может, вспомнить приятно, — продолжал ухмыляться художник.
— Да уж, было бы что вспоминать. Добро бы хорошее, а то…
— Во так всегда! Слова сказать не даст, а мне, может, просто пококетничать хочется.
— Ладно, кокетка, веди гостя в дом, что на холоде-то человека держать? Вы уж извините, у нас не хоромы. Впрочем, всё, как у всех.
Но в доме было совсем не как у всех. Практически все стены оказались завешаны картинами. На большинстве из них были пейзажи со старенькими, уже вросшими в землю домами с продавленными временем крышами и подслеповатыми окнами. Было несколько портретов. Скорее всего, автор изобразил на них своих односельчан в их обыденной, а не праздничной одежде. У женщины из-под платка выбивалась прядь волос с ранней проседью, на щеке виднелся след сажи. Но даже в таком будничном виде выглядела она довольно красиво, и потому Вадим задержался на ней взглядом дольше, чем на других картинах.
— Нравится? — спросил художник.
— Да! Очень.
— Это соседка наша. Я когда ей работу показал, она на меня так обиделась, что две недели на приветствия не отвечала. Ты, говорит, зачем меня опозорил, в таком неприглядном виде выставил, будто я неряха какая. Потом помирились, но от подарка отказалась напрочь. Так теперь у нас в доме её портрет и прописался. Явно навсегда.
Пока хозяйка хлопотала на кухне с самоваром — этим, как давно уже понял Вадим, обязательным атрибутом деревенского гостеприимства, он рассматривал произведения. Вадим не любил беглого взгляда, как это делали многие посетители музеев, ему нравилось рассматривать полотно в деталях, делать шаг назад, смотреть под разным ракурсом, особенно, если произведение было написано маслом. Вот и сейчас он внимательно рассматривал небольшое полотно, на котором был изображён покосившийся домик с изгородью из жердей и несколькими голыми, а может, и засохшими от старости берёзами перед окнами, небольшим ещё не замёрзшим ручьём с деревянным через него мостиком. Явно, это было предзимье, когда морозы ещё не ударили, а снегу уже навалило. Что-то очень знакомое показалось Вадиму в этой работе.
— Саврасов?
— Нет, я. Вон у нас за деревней этот дом стоит, но ты прав, очень похоже на саврасовский зимний пейзаж. Вижу, кое в чём разбираешься. Тоже из «репинки»?
— Нет, я в ЛГУ на журфаке учусь. Просто мы с родителями часто ходим в музеи, на выставки. А Саврасов мне очень нравится.
— Обычно только бурлаков на Волге да грачей знают.
— Наверное, потому что именно по бурлакам рассказывают о непосильно тяжёлой жизни в дореволюционной России.
— Да у Алексея Кондратьевича и деревенские пейзажи не больно радостные.
— Пожалуй, да, — согласился Вадим и продолжил рассматривать работы случайно подвернувшейся экспозиции художника. — Это всё Ваше?
— А кто же ещё тут может выставиться? Мои, конечно.
— Просто талантливо! — не сдержался Вадим от похвалы.
— Э, молодой человек, такими словами бросаться не следует! Талант, может, у одного на миллион, а то и пореже встречается. Скорее, способности. С этим определением я спорить не стану. Приятно, что и здесь кто-то тебя может оценить. Так-то у нас тут за баловство мою живопись считают.
— Не все, не все, — возразил Вадим. — Вишневский о вас очень лестно отзывался, Василий Дмитриевич тоже ценит.
— Василий Дмитриевич — это редактор?
— Да.
— Замечательный человек! Эрудит, каких теперь редко встретишь. Хотя, может быть, в городах их много, но здесь практически нет. А в городах я давно не бывал. Как сюда переехали, так я дальше райцентра и не ездил. Да и туда пару раз в год, если уж по какой надобности. Даже на выставки не езжу. Работы свои отдаю, грамоты за них каждый раз выписывают, но потом с председателем их пересылают, потому что сам за ними не езжу. Не интересно. Состязаться не с кем. Там настолько низкий любительский уровень, что мне за авторов просто неловко, если не сказать — стыдно. Просто у нас разные весовые категории: я же всё-таки профессионал, хоть «репинку» закончить и не довелось. С четвёртого курса выперли.
— За что?
— Да за что художника выпереть могут? Известное дело — за пьянку. Мы ведь помаленьку не умеем. Уж накатить так накатить! Гулять так гулять! Обычно одним днём не обходилось. А как загуляешь, так и зачёты побоку, и про экзамены забудешь. Ну, терпели, терпели, а потом терпелка кончилась, и выперли. К тому же я ещё имел неосторожность стихотворение одно написать. Ну, не стихотворение, так, баловство, текст рифмованный, но среди студентов пошло по рукам. А кто-то и настучал. Вот так после очередного загула декан вызывает, стишок этот на тетрадном листочке кем-то переписанный показывает: «Твоё?». Я вижу, почерк не мой, да я никогда на тетрадных листках и не писал. Если уж что и сочинял, то, как подобает художнику, на альбомном листе. «Нет, говорю, не моё». «Как не твоё? — взвился декан. — Ты хоть смелости наберись признаться, если напакостил». Смотрю на текст, буквы округлые, явно девчоночьи, у меня почерк совсем другой, читаю, а нет, моё. Текст мой. Ну, признался, я же там никакой крамолы не осознавал. Стишок так себе, на мой взгляд, безобидный. А кто-то политику узрел. Ну, и всё. Отчислили.
— А что за стихотворение?
— Интересно?
— Интересно, за какие стихи тогда могли отчислить.
— Ну, слушай. Я его с тех пор на всю жизнь запомнил.
Ценят нас теперь не по породе,
Новые критерии нашлись.
Так же гениально мажем вроде,
Но на жизнь во взглядах не сошлись.
Нарисую дом с прогнившей крышей
И добавлю серенький дымок.
Скажут: надо быть духовно выше —
На дворе XX век, сынок.
Ты рисуй ракеты и заводы,
А не храмы, реки и погост.
Не нужны на полотне уроды,
Ты Хрущёва наноси на холст.
Хорошо, что тогда ещё ЛТП не было. Теперь бы точно туда упекли или в психушку. Так что мне повезло. Просто отчислили. Устроился на работу художником-оформителем, но подолгу на одном месте не получалось. Как хороший заказ закончишь, деньги большие получишь или
