Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

смысл слов Андрюши Вася вник не сразу, а когда вник – ужаснулся. Голос Андрюшин был весёлый, а вовсе не умоляющий – не такой, чтобы исчез чёрный гвоздь.

Стена тронулась и стала падать.

– Я что-то не пойму… – пробормотал Вовка одними губами.

А Вася закричал шёпотом:

– Андрюха, замолчи! Замолчи!

Но Андрюша хохотнул задорно и заговорил ещё азартнее и как-то складно и убедительно – раньше так никогда не говорил:

– Да, да. Тебе абсолютно ясненько было, что Эльман откажется. Ведь раз он не спит и слышит, то, разумеется, уже решил про себя всё. А если ты, Скопенко, знал это, так зачем бы и подходить к нему? Не послушать же из любопытства, какие слова Эльман скажет…

Вовка, повысив голос, перебил его, прохрипел:

– Я не пойму. А если сейчас у меня палец дрогнет?

А Вася кричал шёпотом:

– Заткнись, сопля!.. Заткнись, уродина!..

Но Андрюша говорил. Говорил необычно – празднично, торжественно:

– Мало ли, как Эльман отнекается. Да ты, Скопенко, его и не слушал. Тебе и не надо было его слушать. Тебе другого хотелось, друго-ого! – Андрюша прыснул. – Тебе хотелось поглядеть, как Эльман струсит. Вот! Убедиться в этом хотелось. И Эльману доказать, что он – трус. Наступить на него и крутнуться. Ты его и по имени назвал для этого. Вот, мол, я к тебе вовсе без всякого умысла, а даже нежно…

– Я что-то не пойму! – громко сказал Вовка, взвешивая в руках автомат, точно стараясь понять, что этого такое. – Ты – что, забыл, что эта пушка пробивает семерых? Или чего? Ты хоть знаешь об этом?

– Не сказать ли тебе? – издевательски ответил Андрюша.

– Я не понимаю… – прошептал зло Вовка.

6

Приехали в часть, сдали оружие и успели на ужин.

Когда шли в столовую – без строя, так как все уже поели, – встретился бегущий дневальный и, зная, видно, что они только что вернулись с поисков, сказал им возбуждённо, что «тот солдат» сам сдался.

– Когда? – спросил Вовка.

– Ещё утром, – ответил дневальный и побежал дальше.

…Отбой был проведён особенно строго: приходил замполит. Когда свет в казарме выключили – тут же задышала та жизнь, которой казарма живёт в темноте, от щелчка выключателя до сна, – жизнь, которая сама по себе есть уже полусон, когда люди и форменная одежда разделились, одежда эта, сложенная на табуретках, стала просто казённой одеждой, а люди, в одних трусах, просто людьми. И в эту, например, ночь все долго обговаривали, конечно, прошедший тревожный день.

И так же, ночь за ночью, обговаривались потом слухи о «том солдате». Оказалось, что солдат стрелял в машину не для того, чтобы её угнать, а потому что в темноте принял её за военную, подумал спьяну, что этого его ищут. И поехал он на ней со страху – когда увидел, что его выстрелами выбито стекло и шофёр куда-то убежал. А бросил он машину среди дороги не для того, чтобы спрятаться в лесу, а потому что от быстрой езды в моторе выскочил какой-то провод. И пошёл он не в лес, а по той же дороге обратно в часть, так как уже протрезвел. Выпил же он на посту потому, что получил письмо с родины, в котором ему сообщали, что девушка, обещавшая его ждать, ему изменила. И наконец, уже много спустя пролетел ещё слушок, мол, в письме, что получил солдат, была неправда, что завистники девушку оболгали, а он и поверил.

Ярославль, сентябрь 1989

Паломники

Об этом надо мне, мой друг, тебе обязательно рассказать – о случае со мною и, главное, о событии во мне, о важном событии, об одном из самых важных событий даже вообще, потому что самые важные события, происходящие в мире, в целом мире, как я наконец-то понял, оттого и заговорил, это те, которые происходят в душе, в душе. Вот хоть этот случай, дело было в студентах: о том, что мы с приятелем ездили в Москву, знала и родня его, и однокурсники наши, а о том, что в душе моей тогда вдруг пережилось, о том событии-то мировом, никто и не знал и не знает, даже и ты.

В том-то, слушай, и дело, что были мы студенты. То есть имею я в виду особенный смысл понятия этого – студенчество. Обозначаю им для себя, кроме всего прочего, вот ещё что: манеру поведения и некое, если на то пошло, мировоззрение. Под этим-то углом я однажды и заглянул на охочих до наук вообще. Я словно бы, поверишь ли, ключик верный подобрал – сразу высыпались мне на ладошку монеты одного достоинства. Тут вспомнил я зримо студента на гравюре средневековой, изрисованной густо-замысловато, где прорва разных вещей и вещиц, реальных и бредовых, тут и книга огромная раскрытая, и бутыль винная едва ли не ведёрная, и где он, студент, являет себя, опершись вальяжно локтем и ногу картинно поставив на носок – то ли с форсом, то ли с похмелья, а сам весьма стар и даже космат. Увидел я с картины Крамского студента, бледного, убогого, в христараднической шали на плечах, со взглядом из-под шляпы и грустным, с недоверием, и много понимающим, и ещё – это уж если вспомнить комментарии учительницы школьной – со взглядом роковым, который был, конечно, у Раскольникова, когда он вылез из мрачной каморки на жуткий свой промысел. Видел и вижу изо дня в день по телевизору студентов зарубежных, которым всё что-то неймётся и которые упоённо мечут бутылки с горючей смесью в полицию. Ну и, наконец, сам я был студентом и знаю, а ты, с дипломом, мне соврать не дашь, что наши студенты хоть и бутылками огнеопасными не швыряются, но всё-таки мечены тем же самым клеймом – студенчеством, в смысле, повторяю, мною предложенном. Правда, не все; но это, я думаю, уточнять и не надо, ибо ясно, что и в Средние века не все же студенты пили вёдрами, а при царизме не все бродили по городу с топором за пазухой, а за рубежом не все, надо полагать, возятся с бутылками. В нашенском студенте то специфическое студенческое выражается – вот согласишься ли? – в мелочном рационализме, а именно, к примеру, в том, что такой студентик на остановке трамвайной, троллейбусной ли так ловко умеет расположиться, что дверь транспорта открывается точно перед носом его, так что первый он заскакивает в салон и садится, разумеется, к окну – уж не придётся потревожить себя, дабы место уступить; и ещё