получше и помодней; но день ото дня работа эта, сортировка, стала и в тягость. Легко Юрию Ивановичу; он, стоя рядом, только посмеивается. А Дмитрий Степанович, тот всё бродит сосредоточенный по магазину, курит дорогие сигареты и бросает, по давнишней привычке, окурки на пол, давит их в углах носком ботинка.
А я – которая Костина – жду вместе с ним, когда все из магазина уйдут: Костя будет, лёжа на куче джинсов, тосковать, я – подбирать слова к его тоске.
Ох, раз уж он такой, что слышит в имени моём всю душеньку мою, то зачем ему было уезжать когда-то из своей деревни, похожей на ту деревню, которая носила моё имя, уезжать по своей воле, да ещё и навсегда? Отслужил в армии – и вернулся бы. Получил диплом – и вернулся бы. Поработал в отделе – и вернуться бы ему. Жить бы там, где он чувство своё приобрёл, где этим чувством заразился, где заболел им: ехать бы ему в деревню, к дому родительскому, к дровам, к огороду… Многие ведь вернулись, поболтавшись в городах, и его однокашники есть такие. А ему, с топором под мышкой и со мной в душе, прямая бы дорога – обратно. Но теперь – теперь стыдно, позорно возвращаться, да ещё с дипломом, да ещё в таком возрасте, когда четвёртый десяток разменян, да ещё и одиноким; словно он инвалид какой – под внимание родителей-стариков…
Раз поутру Дмитрий Степанович с Юрием Ивановичем открыли магазин, отперли Костю, и он уж хотел скорей, от того запаха, в дверь. И вот Дмитрий Степанович велит Косте открыть и показать сумку, в которой Костя брал с собой на ночь батон и термос с чаем. Костя замялся. Но Дмитрий Степанович буркнул, строгий: «Меня сколько раз обманывали…» А Юрий Иванович, стоя рядом, пробормотал, как бы протестуя: «Ты нас, конечно, извини…» И Костя, словно в полусне, подался, сумку свою расстегнул.
Вся жизнь у Кости теперь как в полусне. Телевизор в ленкомнату он смотреть не ходит. Лежит, читает. Чуть не каждый день приказывает ему комендантша своё – освободить койко-место.
И в магазине вечерами стали ему с некоторого времени мешать.
Дмитрий Степанович и Юрий Иванович после закрытия магазина взялись вдруг сами джинсы сортировать, перебирать. Продавцы и грузчики уйдут, они вдвоём, Кости не считая, изнутри запрутся – и перебирают, перебирают допоздна. Оказалось, как мельком услыхал Костя, они, меряя джинсы, нашли бумажку в одном кармане, на бумажке что-то написано, видно, по-английски, а они оба, как на грех, в школе немецкий изучали.
А Костя сидит в другой комнате, читает-мечтает, такой унылый.
Когда же он, в конце концов, скажет самому себе всё это – что пока только чувствует и что я, Работка, за него говорю?..
Слышит случайно и разговоры в складе, где двое перебирают джинсы. Выходит, не просто перебирают, а – ищут. Не одну они тогда, в чём всё дело, бумажку-то нашли, а две. Одна была записка непонятная. А другая – доллар. Помятый, наверно, застиранный…
Мечтает Костя. Ладно, мол, пусть тот, кто захотел вдруг этим заниматься, и занимается – перебирает тюки-брюки; но пусть и так будет: пусть сегодня покупают они друг у друга то, что вчера друг другу продали, тем и кормятся… Мечтает ещё: собрать бы таких, каков он сам, не один же, может быть, он такой, отъехать от города подальше, настроить себе домов, вселиться, устроиться деревенькой, назвать её просто – Работка…
Ярославль, ноябрь 1992
