Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов
Есть я, Работка, коли у Кости руки на месте и у родителей его. Правда, я в них не совсем такая, не в том душевном виде: они ведь жили в затопленном краю, помнят его – а его же теперь нет. Поэтому они, полные памяти, – мои; а я, обратившись в рабочий дух, Костина. Они – ничто без меня, а я – без Кости. Я вся в его власти: стоит ему махнуть рукой на своё любовное отношение к работе – и я исчезну, исчезну тогда совсем и уж насовсем. А они, родители его, – во власти моей: я, живущая в их памяти, рисую перед ними картинки былого, велю им жить по-старому, по-принятому. При слове «Работка» им видится сама деревня, речка под горой, покосы, леса вокруг. А что есть в самом этом имени, они не задумываются. Как и Костя не задумывался, когда слышал это имя раньше, до косьбы в армии; из него он узнавал лишь то, что в той деревне работали, узнавал, стало быть, то, что и так знал.
Теперь, в стройотряде, когда Костя обнаружил в себе, как и в армии это случилось, тайную любовь и явную охоту работать руками, вспомнил он, и с немалой жалостью, что не всему отец его научил, чему мог бы научить; да и уча, всё, бывало, приговаривал, мол, надо тебе, сын, в город, на завод или в институт. Не научил отец Костю класть печи, плести корзины, подшивать валенки, ловить кротов, плести сети, собирать бочки – дескать, зачем? – ведь скоро коммунизм! Костя, однако, на отца глядя, сам по себе многому научился. Научился, главное, смотреть на любую работу жадно – как на свою предстоящую и важную работу, и ревниво смотреть, с азартным самолюбием, с заносчивым даже желанием вникать в тонкости и понимать секреты каждой работы. Сам, сам! И поскорее бы приняться! И делать бы по уму! И сделать как следует!..
Дед Кости, со слов отца, так жил: доску, которую можно бы и не строгать, обязательно строгал, чуть затупившейся пилой никогда не пилил, неточёным топором ни разу не тяпнул; объяснял непонимающим: «Чтоб не испортить руку».
Что же, дед был из Работки.
3
Раньше, в былые времена, никто меня, имени моего, так, как Костя, не принимал вот почему: привычно оно, имя, было для живших в Работке, обычно, природно; не словом даже было, а голосом, не ласковым названием, а сдержанным ласканием.
Нынешним летом Костя опять в стройотряде. Но уже – командиром. И строит – только дома.
Одно досаждает – попутная канитель, без которой обойтись нельзя. Хотя все эти побочные, бумажные, дела и взялся улаживать тот товарищ Костин – Юра, что числился над ним командиром в прошлом году. Костя сам лишь одно, после сессии, решил: будет в стройотряде, куда ж ещё деваться. А всё остальное решали те однокурсники, пятеро парней, которые с ним строили дом. Они-то, помня, как споро дом строился и какие за него деньги были получены, и озаботились: как бы командиром в этот раз сделать Костю, как бы строить только дома и как бы не брать с собой больше никого – ни художников, ни плясунов, и ничего – ни значков, ни нашивок. И это всё удалось почти запросто: комиссаром записали Юру – а Юрин друг школьный числился командиром всех стройотрядов студенческих в области.
Его за глаза Юра звал, по старой дружбе, Сёмой, а фамилия у него была самая что ни на есть свойская – Смирнов. Но в кабинете своём комсомольско-обкомовском этот Сёма, вручая Косте бумагу с полномочиями, сделал лицо фотопортретное и, хотя рядом стоял немного взволнованный Юра, сказал напутственно то, что считал себя сказать обязанным: «Помните, что деньги – не главное».
Костя, догадываясь, что Сёма – человек надёжный – ведь, понятно, ему же благодаря Юра побывал в прошлом году в командирах, – всё-таки потом спрашивал Юру, кто, мол, такой он, этот Семён, от которого зависела вся досадная бумажная канитель, и Юра с гордостью и за себя, и за друга отвечал, что про него, про Сёму, ещё в школе говорили: быть ему, дескать, в будущем на какой-нибудь руководящей работе.
Тошно́тная ситуация: работать хочется, и работать по-настоящему, – а без липы не обойтись: значилось в Костином отряде, меньше нельзя было список составлять, восемнадцать человек… Как не сказать спасибо Сёме Смирнову! Но и как заговорить в себе досаду на порядок такой: один юноша, вернее, молодой мужик с мозолистыми руками, влюблённый в запах опилок, и другой юноша, резонёр, сунувшийся в стройотряд только для того, чтобы по осени не месить в каком-нибудь колхозе грязь, вмиг осваивали то самое, о котором вёл речь Юра, разделение труда: молодой мужик согнулся с лопатой или топором, резонёр сел ему на шею. И кто же и для чего изобрёл такую несуразицу? Не те же ли работники руководящие, в какие стремился Сёма?..
За лето между тем все шестеро, вместе с Костей, обросли бородами. И построили шесть домов. На счету у Кости стало их, с домом прошлогодним, семь.
Но навязчивой стала в Косте та тоска, вслух не высказанная и даже для себя в словах по-прежнему не изъяснённая: печник – мастер класть печи, сапожник – матер шить сапоги, токарь – мастер точить детали, а вот руководящий, партийный то есть, работник, он – мастер какого дела?.. И зудят в ответ памятные случаи, когда доводилось Косте наблюдать со стороны тех, среди которых мечтает быть Сёма Смирнов; эти, смело говоря, смирновы, выслушав со строго поднятой бровью чьи-то горячие слова возмущения, возмущения, например, тем беспорядочным порядком, – от солдата, от студента, от рабочего, – говорили в ответ всегда одни и те же магические и победные фразы: «Ты, я вижу, чего-то не понимаешь… Вы, я вижу, чего-то не понимаете…»
Чувству такому тоскливому Костя отдавался, правда, только в перекурное время. За работой же думал только о работе: когда руками что-то делаешь, думается особенно хорошо. Костя, работая, конечно, наравне со всеми, думал не только про цемент, гвозди и шифер, но и, будучи наконец-то настоящим бригадиром, о том думал, как ладнее работать его бригаде. Думалось хорошо и другим ребятам: осенью трое женились – было на что гулять.
…И ещё одно нынешнее лето. И почти всё – по-прежнему. Опять в стройотряде числится восемнадцать человек, работает – шестеро. И опять всё это – через
