Жаворонок пел на рассвете
1
Костя лежал на койке и, закинув большие костистые руки за голову, смотрел на посеревший в рассветной дымке потолок.
Из кухни доносились приглушенные голоса родителей. Костя догадывался, что разговор идет о нем. «Все, — сказал он себе. — Решено. Нечего без конца ломать голову».
Он быстро поднялся с койки, натянул на себя армейскую форму и вышел на кухню.
Поликарп Осипович допил молоко (каждое утро перед уходом на работу он ест горячие, еще дымящиеся блины, запивая парным молоком), спокойно глянул на сына и как бы между прочим спросил:
— Не передумал? Молчи, вижу. Значит, никак не лежит душа к колхозу?
— Не передумал. Подамся на завод, — ответил Костя. — Решено окончательно.
— Не ставай парню на дороге, — вмешалась мать. Она стояла, прислонившись к русской печке, скрестив на высохшей груди коричневые, жилистые руки. — Что он тебе, не дите, что ли? Все едут, и нашему, с его грамотой, нечего делать тут. Пусть поживет по-людски.
— По-людски и в колхозе жить можно, — огрызнулся Поликарп Осипович. — Времена ныне другие.
— Другие-то, другие, — не унималась мать, — а Косте все одно уезжать надо. Пусть среди образованных поживет. Нечего ему в деревне с Мишкой рябым валандаться. Этот черт что ни день — пьяный. Того гляди, и пристрастится к этому проклятому сучку. Нам-то, старикам, теперь уж только век скоротать осталось, а где — не важно. А молодым счастье свое искать надо.
— Да перестань ты!.. — прикрикнул Поликарп Осипович на жену. — Что ты Лешку в пример суешь? Нашла кого. Дурак, он везде дурак — хоть в колхозе, хоть на заводе.
И к Косте:
— Значит, окончательно, говоришь, решил? Ну что ж? Как знаешь, не маленький, своя голова на плечах. Только не забывай дом, где тебе пуповину отрезали. А насчет счастья я вот что скажу: незачем за ним далеко ездить. Оно всегда живет рядом. Его только разглядеть надо.
— Отец, ну зачем это? — обиженно сдвинул брови Костя. Брови у него тяжелые, отцовские, а глаза серые, ласковые, как у матери.
— Ладно, ладно, не удерживаю. Только помни, и на заводе свой привяз самому делать надо. Так-то оно бывает.
В голосе Поликарпа Осиповича не слышалось ни упрека, ни сожаления. Он поднялся из-за стола, не торопясь натянул на широкие, крепкие плечи черный полушубок и вышел из дома, тихо и аккуратно притворив за собой дверь.
Костя знал, что при всей скупости на ласку у отца сердце доброе, отходчивое. Простит его. Но в душе почему-то чувствовал неловкость.
Поликарп Осипович шел в правление бригады напрямик, через огород, по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Вот такими же широкими шагами по такой же узкой тропинке много лет назад он каждый день провожал Костю в школу, оберегая его от бездомных собак, бродивших по селу в первый послевоенный год.
«А может быть, он прав? — подумал Костя, глядя через окно на немного сутулую фигуру отца. — А может быть…»
Поддавшись минутной слабости, Косте захотелось вдруг отказаться от своей затеи и, как тогда, в детстве, бежать за отцом.
Он резко дернул плечом, будто сбросил тяжелый груз, и отвернулся от окна.
…Сборы были короткими, солдатскими. Стопка учебников за десятый класс (при подготовке в институт пригодится) да небольшой, с вытертыми плешинами на крышке, чемодан с немудрым мужским гардеробом.
Мать помогала Косте укладываться. Она нет-нет да и смахивала с глаз непрошеную слезу концом выгоревшего, когда-то синего, в горошинку платка.
— Мама…
— Понимаю, все понимаю, сынок, но вот сердце никак не хочет понять. Ты ведь у нас последненький…
Прижав концы платка к глазам, мать вышла на кухню, но тут же вернулась с маленьким узелком в руках.
— Совсем забыла, старая, — сказала она. — Пирожки вот тебе на дорогу приготовила. Не забудь.
…Домик Рябчиковых стоит над кручей старого оврага. Всю жизнь, от первых детских впечатлений и по сей день, этот овраг кажется Косте таинственным, живым существом. Всегда он тихий какой-то, задумчивый. Зимой над оврагом наметаются высокие, причудливой формы сугробы, которые дымятся поземкой даже при малейшем ветре. Весной овраг оживает. Словно опьянев от вешних вод, он вздувается белой пеной и сердито клокочет. Но это буйство проходит быстро. Летом овраг зарастает непролазным чернотравьем, в слепой тени которого день и ночь что-то шепчет тихонький ручеек.
На противоположном пологом склоне вся седая от мучной пыли стоит колхозная мельница. А дальше, за мельницей — озеро. По низкому берегу тянется широкая стена камыша. Плесо сейчас белое, холодное, взлохмаченное, будто ветер поднял волны и заморозил их вздыбленными. Слева от озера, насколько видит глаз, раскинулся выгон. Ни единого дерева, ни кусточка не растет на нем. Только в самой дали, где небо сходится с землей, тянутся друг к другу ветвями две березки-соседки. Выгон раньше других мест освобождается от снега, покрывается зеленым ковром. Вот почему этот выгон облюбовали жаворонки. От зари до зари льются с летнего неба их неиссякаемые песни.
Долго смотрел Костя на родные просторы. Потом с хрипотцой в голосе сказал матери:
— Не провожай меня. Не надо…
Тут же на крыльце он попрощался.
У соседнего колодца встретились женщины. Увидев Костю с чемоданом, одна из них крикнула, сдерживая смешок:
— Что, Константин Поликарпович, веничком след замести, аль еще вернешься?
— Поживем — увидим, — ответил Костя.
В эти минуты он действительно не знал: навсегда уходит из колхоза или только на время.
…В город Костя приехал под вечер на попутной машине. Все вокруг было знакомым и в то же время каким-то чужим. Уходя в армию, он оставил деревенские тихие переулочки, а сейчас город стал почти сплошь пятиэтажным. Не чудеса ли?
«Куда пойти? — подумал Костя. — В отдел кадров или к ребятам в общежитие?»
Пока раздумывал, к нему подошла девушка и спросила:
— Скажите, сколько времени? — и тут же тихо добавила: — Проводите меня.
Длинная толстая коса ее свисала из-под модной шапочки фиолетового цвета. Костя усмехнулся про себя. Там, где он служил, тоже такие шапочки носят. Модницы назвали их «Шлем космонавта», а ребята проще — «Урыльники».
«Ни одно научное достижение не распространяется с такой быстротой, как мода», — подумал он, вглядываясь в красивое лицо девушки с большими черными глазами. Ее бесцеремонная просьба озадачила.
— Это ваш метод знакомства? — попробовал отшутиться Костя.
