Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов
Когда все разошлись, Василий Дмитриевич посмотрел на Вадима, перевёл взгляд на Виктора.
— Витя, ты понимаешь, что нам с тобой заниматься теорией времени не будет. Вот возьми, — он протянул книгу «Основы журналистики», — дома почитаешь, а пока расспрашивай Вадима обо всём, что тебе может пригодиться. Не стесняйся задавать вопросы. И ты тоже не скупись, расскажи всё, что успел узнать за время учёбы в университете. Пишет Витя красиво, но всё, что он нам предлагал, — это литературные эссе. Я уже не раз говорил, что это не журналистика, тут надо факты, факты, факты. Что? Где? Когда? Зачем? Что это даст? Вот на эти основные вопросы ты в своих материалах должен давать ответы. Впрочем, я тебе об этом как-то уже говорил. Виктору, кстати, тоже Булгаков нравится, во многом ему подражает, и это неплохо, но, это моё мнение, такой язык уместен в материалах критических, в фельетонах. Тебе же больше придётся писать про художественную самодеятельность, про людей, править письма читателей. Рабселькоров у нас немного, письма пишут чаще люди с невысоким уровнем образования, поэтому тебе придётся не только сочинять им ответы, а и готовить часть этих писем для публикации в газете. Причём проверять их подлинность и изложенные факты. Пока у нас таких случаев не было, но не исключаю, что кто-то может и чужим именем подписаться. Псевдонимы могут иметь место, но сами мы должны знать настоящее имя автора. Ну что, идите. Ещё раз поздравляю тебя с началом новой работы!
Ребята вышли из кабинета редактора. На площадке Витя предложил:
— Покурим?
— Я не курю.
— Бросил или никогда не курил?
— Не курил.
— Молодец! А я сдуру в армии начал, никак силы воли не хватает бросить. Да и нервы успокаивает. С женой разругаемся, закуришь, вроде и полегче немного.
— Давно женат?
— Да уж пять лет. Ещё в медтехникуме поженились, а сейчас уже две дочери растут.
— А чего ссоритесь?
— Да ревнует к каждой юбке.
— Беспричинно?
— Ну как тебе сказать? Не всегда. Бывает, и за дело. А ты, знаю, с Люськой шашни закрутил. У нас все удивляются — такая недотрога, и вдруг — любовь. Я тебе честно скажу, когда она на практику пришла, я как-то в коридоре её по попке погладил, так она мне со всего маху как по морде съездит. Ну, не дура, а?
— Заслужил, — засмеялся Вадим.
— Жениться думаешь или так, время скоротать?
— А тебя это волнует?
— Да жалко, девчонка хорошая, скромная.
— Хорошая, — согласился Вадим. — Но о женитьбе мы пока не говорили.
— Правильно. Если это и на самом деле любовь, время всё на свои места расставит. Уедешь, поймёшь, что без неё жить не можешь, вернёшься, с собой заберёшь.
— Может, и так. А может, пока пойму, она тут другого найдёт.
— Люська не найдёт. Она девушка очень серьёзная.
— Да ты откуда знаешь?
— Мы же здесь все друг друга знаем. Все на виду. И её я ещё со школы знаю, и мать её хорошо знаю.
— Да уж, у вас тут слухи распространяются быстрее, чем радиоволны.
— От людей на деревне не спрячешься.
— Это точно, не спрячешься, — улыбнулся Вадим и подумал, что в ночь на субботу им с Лизой всё же удалось спрятаться. Хотя, кто его знает, не исключено, что к вечеру заговорят и о том, что они не только газету печатали. Если, конечно, Лиза хоть кому-то из своих подружек об этом расскажет. Хотя вряд ли — ей, влюблённой в Алика, о своём грехопадении рассказывать не резон. Только вот влюблённой ли? Может, это не более чем увлечение? И прояви он к ней интерес сразу по приезде, не бросила ли бы она своего женатого ухажёра ради ленинградского модника?
— О чём задумался? — прервал размышления Виктор.
— Да так, о своём. А почему ты из медицины ушёл? — переменил тему Вадим.
— Да-а, много причин. Я после ночного дежурства вообще никакой. Голова совсем не варит, и спать не могу, и работать тоже. И жирных старух щупать надоело! Приедешь, там у неё болит, тут болит, где-то ещё завтра болеть будет. Сама не знает, где колет, где режет. Ой, стонет, поясницу прихватило, моченьки нету. Приедешь и пытаешься по симптомам выяснить, то ли ревматизм, то ли камни в почках, то ли пиелонефрит, то ли нефроптоз или гломерулонефрит. Там бы, по-хорошему, или рентген, или хотя бы анализы брать надо. В больницу везти, а она ни в какую. То корову не на кого оставить, то детей, то боится, что муж без неё запьёт. И вот так почти каждое дежурство. Сердце послушать, лёгкие разденется такая, даже вспоминать противно. Другое дело, молодые бы, вон, как Лиза из типографии. Такую бы с большим удовольствием прослушивал да прослушивал, так ведь почему-то такие не болеют, скорую не вызывают.
Виктор снова заулыбался, а Вадима почему-то неприятно кольнуло упоминание Лизы в качестве примера. И хотя то, что между ними произошло, кроме как случайная связь в нетрезвом виде, назвать было нельзя, всё равно обсуждение форм девушки циничным молодым мужчиной оставило неприятный осадок.
— Может, пойдём, а то я уже продрог.
— Сейчас, дай докурить, — откликнулся Виктор. — А вообще у меня недавно смертный случай был. На ферме бык сорвался, скотника забодал. Там на мужике живого места не осталось, на всём теле рваные раны. Эта картина у меня до сих пор перед глазами стоит. Не хочу больше таких случаев! А они бывают. Летом вон, правда, не на моём дежурстве, мужик на мотоцикле с коляской в канаву залетел. И угораздило прямо горлом на стекло коляски упасть. Сменщица рассказывала, когда увидела, чуть сознание не потеряла. Так что в газете хоть в кишках копаться не надо будет.
— Нам один преподаватель говорил (он больше тридцати лет в «Ленинградской правде» проработал), что в душе человека копаться ещё хуже, чем во внутренностях. Такая гадость бывает, рвотный рефлекс вызывает. А журналисту как раз в душе, а не в кишках копаться надо.
— Пока не знаю, что лучше. Поработаю, скажу. Мне есть, что с чем сравнивать.
Вера-цыганка
— А почему Вы её цыганкой называете?
— Так она цыганка и есть. Самая настоящая. У нас тут Вер-то и до неё уже четыре было, вот у каждой к имени народ какую-нить прибавку и придумал, чтобы было понятно, про которую речь идёт. А коли она цыганка, так её Верой-цыганкой и стали звать.
— Значит, у вас тут цыгане оседлые живут?
— Вы думаете,
