Регистрация - Дмитрий Глуховский
— Саша! — остановила она его. — Это сны.
— Это сны, а то не сны... Ульяш... Ты где?
— Саш, ты бредишь просто. Саш... Все хорошо. Давай, я доктора позову, ладно?
Саша доктора испугался. Глаза у него блуждали, искали как будто тут в палате какую-то другую Ульяну, знакомую, которая его бы до конца дослушала.
— Нет, я еще не успел... Я тебе, тебе хочу. Мы их... Мы с ними там, знаешь, что? Что делали...
— Какая разница? Там враги! Ты с ними то, что с врагами! Чтобы они сюда не пришли, к нам! Да они вообще не люди, Саш! Забей! Делал и делал! Ради нас делал!
— Ты же беременная, да? У нас будет маленький... Я хочу, чтобы он знал, понимаешь... Что это такое, что это такое... Если я умру. Голова... Лопнет...
Он зажмурил глаза, потом снова открыл, но они у него закатывались под лоб. Он расцепил пальцы, выпустил Ульяну, она его подхватила обратно, попыталась удержать, но он выскальзывал, он уплывал от нее на своей больничной каталке в море.
— Да. У нас будет, будет маленький. Ты не умрешь у меня, это раз, окей? А если... Ну, когда-то там... То он будет знать, что у него отец герой. Что отец у него был настоящим героем. Что Родину защищал. До последнего. И все. И точка. Понятно? Ясно?
Саша не ответил уже, слова ему больше не давались, только мычать еще мог. Ульяна подергала его, он только громче замычал, потом задрожал. Она поняла, что плохое что-то творится, крикнула врачей, те добежали от курилки, матюгнулись и покатили Сашу, не прощаясь, к лифту. Ульяна по коридору еще за ними успевала, заставляла себя на Сашу смотреть, а в лифт она уже не влезла. Дверцы сошлись и стукнули, в шахте завыло. Она осталась на лестничной клетке. Там еще стояли Серый и Леший. Серый отвернулся, Леший стрельнул у нее сигу.
Ульяна постояла с ними чуть-чуть, потом поняла, что больше ей тут делать нечего. Стала спускаться по лестнице вниз. Ее качало и тошнило ужасно, но почему-то казалось, что вырвать нельзя, надо это все в себе удержать.
— Вот те и хуй Шредингера, — прогундел сверху голос, как у детской дудочки.
* * *
До Саши они дозвонились, когда поезд уже к вокзалу подъезжал.
У Саши был такой голос свистящий, как у соседа Татьяниного в детстве. У него рак горла был, ему в шее дырку сделали, и он через эту дырку курил и присвистывал. И когда говорил, воздух в эту дырку уходил, и вся сила голоса вместе с ним, затыкать приходилось. Долго тот сосед не прокурил. Услышала она Сашин свист и засмущалась: что-то знакомое. Узнала и обратно забыла.
Потому что головой думала только об Ульяне: чтобы она сдохла.
— Таня... Тань. Ну как, действует?
Хорошо, дополз все-таки состав до вокзала, открыли вагонные двери, и какой-никакой воздух зашел в вагон. Воздух ей больше капотена помог. Не так хоть кружиться стало. Она поднялась осторожно на ноги. Ноги вроде несли.
Проводница еще раз уточнила, не надо ли скорую вызвать, но Татьяна твердо ей сказала, что обойдется. Виталя взял ее под локоть, и они потихоньку пошли по перрону. Потом устала, прислонилась к колонне и снова потребовала от Витали набрать Сашиному соседу. Тот ответил, рассказал, что все уже состоялось, ничего-то уже не попишешь.
Виталя посмотрел на нее жалостливо, но Татьяна от этого его взгляда только рассвирепела. Не надо было тут никого жалеть, надо было дальше драться.
— Дак куда хоть, Тань?
— Туда. В больницу. Сашку повидать надо. И навестить, и мозги ему хоть вправить. И с ней, с ней поговорить хочу. Трубки она мне бросать еще будет... Поглядим еще.
Спустились в метро. Огляделись, разобрались кой-как. Поехали. Поезд помчался по туннелю, присвистывая.
14
Через проходную Татьяну и Виталей насилу пропустили, никак не могли найти Сашу в больничных списках, пришлось ругаться. Куда-то звонили, сверяли, потом махнули рукой — ладно, проходи, раз мать.
В регистратуре подняли дело, сказали, что пациент в реанимации; Татьяна пошла в отделение через двор и прямо посреди двора увидела Ульянку.
Та сидела одна на скамье, на коленях у нее лежала тонкая папка, в пальцах зажата сигарета, а смотрела она через дорожку на мусорку напротив. Вокруг сновали люди, а Ульянка застыла, как сфотографированная. Пока Татьяна к ней шла, она ни одной затяжки не сделала, тонкая сигарета догорала зазря. Глаза пластмассовые, как у куклы, дурные. Татьяна встала над ней, уперла руки в боки.
— Не стыдно тебе?!
— Ульяна посмотрела на нее лениво, без всякого интереса.
— Добрались?
— Слушай-ко. Это все твои свидетельства о браке, это все филькина грамота, вот это что. Охомутала парня. А он весь вон лекарствами накачанный... Я вот сейчас прямо пойду и подам на развод.
— Ульяна пожала плечами.
— Все-то вы об одном и том же.
— Саша кровь проливал, он на фронте, он родину защищал, чтоб вот такая шаболда, как ты, паразитка ты лешая, к нему приладилась? Он за нас, за свою семью...
— Это я семья, — сказала ей Ульяна заторможенно. — Я и ребенок. Что ты мне родиной тычешь? Это за нас он кровь проливал. За будущее за свое. Но это все неважно уже. Ни хуя ты не отменишь. Там при свидетелях все, при врачах. В полном сознании, по обоюдному согласию. И развода я тебе не дам.
Она какая-то другая совсем стала, Ульянка. Непробиваемая. Она сквозь Татьяну смотрела все на свою на мусорку на эту. Окурок додымил, выпал из пальцев. Татьяна растерялась: тот ее верный компас, который всегда ей показывал, кем командовать, а перед кем заискивать, у нее засбоил, завертелся. Но она все же оскалилась.
— Не хошь по-хорошему — будет, как я решу. Я к нему пойду, к Саше. Глаза в глаза он матери не ослушается. Гляди, без всего останесся.
— А тебя к нему не пустят. Иди, я домой поехала, — Ульяна поднялась. — Пока, дядь Виталик.
— Пока, Ульян.
— Погоди! — Татьяне кишки сказали не отпускать ее никуда.
Как она, вправду, станет их сейчас разводить? Если эта заартачится — по суду, что ли то? А она и беременная еще, на чью сторону суд встанет? И еще что-то
