Свадебные люди - Элисон Эспач
Гарри, прочитал Мэтт в карточке, и имя показалось им неправильным, слишком человеческим. Но потом целых десять лет они любили Гарри сильнее, чем считали нормальным. Давали ему лакомства просто так, а после задумывались: правильно ли давать Гарри лакомство ни за что? Просто за то, что он кот? «Почему я требую от тебя быть чем-то большим, чем кот, если мне только и нужно, чтобы ты был котом?» — спрашивала Фиби Гарри, словно он был психиатром, сидящим между ними. Часто Гарри так и выглядел: исполненный достоинства, положив одну маленькую лапу на другую, будто терпеливо ждал своей очереди сказать что-нибудь мудрое.
— Гарри нам не семья, — напомнила Фиби. — Он наш психиатр.
— Ах да. Такая зыбкая грань.
Когда-то они доводили себя до хохота, задавая Гарри глубокие, мрачные, экзистенциальные вопросы. Я сама мешаю своей карьере, потому что у меня не было матери, Гарри? А Мэтт отвечал: «Безусловно» — голосом Гарри. Как описать этот голос, Фиби не знала; просто они оба знали, что он принадлежит Гарри.
— Гарри считает, нам надо поехать в Озарк, — сказал Мэтт, и она на мгновение смягчилась. Когда они вот так разговаривали через Гарри, Фиби всегда чувствовала глубокую близость с Мэттом. Ей казалось, что, может быть, они втроём и правда могли бы быть семьёй. — Гарри хочет снова сходить в каньон.
— Ладно, но передай Гарри: если мы ещё раз окажемся в том дрянном мотеле, я покончу с собой, — сказала Фиби.
Они оба тихонько засмеялись, потому что Гарри открыл глаза и посмотрел на Фиби так, словно понял, — а ещё потому, что оба знали: Фиби не из тех, кто кончает с собой. Фиби с детства каждый день принимала поливитамины. Фиби расчёсывала волосы перед сном. Фиби была совершенно нормальной, и мужу это нравилось. Быть нормальным — его главная мечта; муж признался в этом ещё на первом свидании.
«С самого детства я точно знал: хочу вырасти и стать нормальным, — пошутил он. — Но если серьёзно, это правда». И Фиби понимала. Её детство было на редкость одиноким: умершая мать, отец в депрессии, ни братьев, ни сестёр, с которыми можно поговорить ночью. Поэтому она и начала читать. Сначала сказки: они были о таких же девочках, как она, о девочках, чьих матерей убивали одним коротким предложением. «Твоя мама была замечательной женщиной, она умерла, когда рожала тебя», — так выразился однажды утром отец, и ей стало ужасно. Словно одним своим существованием она что-то разрушила — и ведь разрушила. Маму! Эту красивую женщину, которая на всех их фотографиях ходила в походы. И отец — он тоже был на фотографиях. Улыбался, шёл по Озарку со своей беременной женой. И Фиби тосковала по тому нормальному мужчине, которого так и не узнала. По нормальной девочке, которой так и не стала.
— Но почему здесь быть нормальным — будто преступление? — спросила тогда Фиби Мэтта.
В аспирантуре нормальным быть было стыдно. Каждый, с кем знакомилась Фиби, словно поставил себе целью быть восхитительно, упоительно странным. Её впечатляло и озадачивало, как хорошо её коллеги выглядели в носках с туфлями на высоких каблуках. Фиби не могла такое носить, не могла раздвигать границы моды. Она и сама толком не понимала почему, разве что ей ни за что не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что она странная.
Поэтому, едва теплело выше десяти градусов, она надевала джинсовые шорты и сандалии «Тева». Никогда не красила волосы. И когда поэт привёл её на свидание на концерт нойза, она не придумала ничего, кроме: «Шумновато тут». В конце вечера поэт её поцеловал, слегка рассмеялся ей в рот и сказал: «Ты такая, ну, нормальная». Тогда это показалось комплиментом. Но через несколько дней его молчания она посмотрела на свою коллекцию кардиганов из Banana Republic, аккуратно развешанных в одну сторону, и поняла: не комплимент.
— Ну и прекрасно, потому что я очень нормальная, — сказала она тогда Мэтту. Какое облегчение: не чувствовать, что ради похода с ним в паб нужно покупать целый новый гардероб.
— Значит, решено, — сказал он. — Где тут священник?
Так всё и было много лет: чудесно, нормально. Они поженились в городском парке, пригласили только самых близких друзей и родных, потому что с подозрением относились к деньгам, к широким жестам. Чем шире жест, тем пустее чувство. Чем больше тебе нужно свадьбы, тем, должно быть, ты несчастнее.
Тогда Фиби в это искренне верила. Но теперь полнейшая незатейливость их жизни давила. Когда Мэтт протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, Фиби уже видела и чувствовала всё от начала до конца, хотя ещё ничего не началось.
— Жаль, что я не увидел твоё сообщение раньше, — сказал Мэтт. — Правда жаль.
Когда он наклонился её поцеловать, она отпрянула от его нежности. Ей была ненавистна его мягкость. В последнее время она фантазировала о том, как он делает с ней страшные вещи. Такие страшные, что рассказать ему невозможно: она знала, это значит, что внутри неё что-то меняется, какая-то тьма густеет, превращаясь в вязкий осадок. Поэтому она просто сказала: «Я тебя люблю».
Они забронировали отель в Озарке на март. И каждый следующий день Мэтт рано вставал, надевал галстук и уходил на работу. А Фиби двигалась чуть медленнее. По утрам её то захлёстывали чувства, то она цепенела, наглухо закрываясь от всего. Когда новый психотерапевт спрашивал, она не знала, как объяснить это противоречие. Всё повторяла: «Я чувствую… оторванность. Нет, мне грустно. Нет, я чувствую…» — и замолкала, надеясь, что психотерапевт заполнит пробел. Но он никогда не заполнял.
«Я чувствую, что, блядь, схожу с ума», — сказала она Гарри накануне вручения мужу премии. Только Гарри знал, как часто она говорит «блядь», проверяя студенческие работы. «Нет, ну серьёзно, какого хера?»
Когда она предложила курс по сказкам, ей казалось, что будет интересно. Но каждая студенческая работа, в которой бесплодие матери Рапунцель сравнивали со «своего рода ядом», тревожила её всё сильнее. Она забыла обо всех бесплодных женщинах в этих историях. А может, прежде просто их не замечала. Слишком отвлекалась на всех умерших матерей.
— И почему в сказках все матери всегда мёртвые? — спросила Фиби Мэтта, который рядом с ней на
