Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Антоникэ закрыл за собой тяжелую металлическую дверь и впился глазами в этих людей, которые поспешно набирали, вынимая буквы из кассы. Это был именно тот реал, на котором он работал, когда впервые пришел в типографию Базилеску. Сколько прошло лет с тех пор? Он вдруг ясно увидел себя: маленький, коренастый, только что остриженный наголо мальчик, одетый в синий чересчур длинный, мешавший его движениям халат… Когда ему было одиннадцать лет, мать привела его за руку к хозяину. Все утро она учила его, что говорить да как вести себя. Один сосед, работавший в типографии Базилеску, узнал, что у них туго с деньгами, попросил хозяина принять Антоникэ учеником — обучаться «типографскому искусству», как говаривал он с гордостью. Мать вымыла Антоникэ, одела во все самое лучшее, и они сели в трамвай второго класса. Типография была далеко, на Михай Водэ. Ехали целых три четверти часа вместе с торговцами, возвращавшимися с рынка.

Типография Базилеску походила на казарму — красное кирпичное здание с грязными темными окнами. С полчаса, пока не пришел хозяин, они прождали в холодной канцелярии, где пол был покрыт резиновыми ковриками, а в высоком кресле, как страж, застыл сухопарый служащий в очках.

Было, должно быть, десять часов, когда дверь отворилась и вошел, наполнив всю комнату запахом духов, плотный цветущий мужчина. Все вскочили: и Антоникэ, и мать, и сосед. Базилеску даже не взглянул на них, пока не принял рапорта служащего. Потом, точно только сейчас заметив, что в канцелярии находится еще кто-то, он спросил приведшего их человека:

— Ты что, Кырломан?

— Да вот, хозяин, привел: это как раз тот малыш, которого вы хотели взять учеником. Ремеслу его поучить, чтобы он у вас мог себе на хлеб заработать…

Хозяин смерил Антоникэ с ног до головы взглядом, потом, призадумавшись, посмотрел в окно.

— Я беру учеников, но этот мал, он и до реала не дотянется…

И вправду, Антоникэ был мал ростом: да и теперь, находясь уже в середине жизненного пути, он остался маленьким, так и не вырос. Маленький, да удаленький, как любил он говорить своим приятелям. Не человек — огонь! Словно мать не молоком, а уксусом его выкормила!

— Сколько тебе лет? — спросил хозяин.

— Тринадцать, — соврал он, как подучил его сосед.

— Тринадцать? Пожалуй, ты подойдешь, ведь ремеслу этому трудно научиться. К восемнадцати годам сделаю тебя подмастерьем, двести лей в неделю. Это хорошие деньги!

Говорил он ласково, можно подумать — добряк. И откуда Антоникэ было знать, что скрывалось под этой хорошо выбритой, надушенной кожей?!

— Возьмите его, господин Базилеску! — настаивал Кырломан. — Он мальчик бедный. Матери будет помогать. Горемыки они несчастные! Отца у них нет, денег нет! Беда, да и только! Пять лет уже, как у этой женщины муж помер. Пусть хоть дитя ей на старости лет опорой будет!

Хозяин подумал-подумал да и согласился:

— Хорошо, пусть остается. — И повернулся к своему служащему (тот продолжал стоять, чуть наклонив вперед голову, — ну просто соломенное чучело): — Отведите его постричься, вымойте, дайте халат и отправьте в цех.

Мать, которая до той поры молчала, проговорила: «Целую руку», — и ушла.

Антоникэ и ел и спал в типографии. Домой приходил только в субботу вечером. А в понедельник в половине шестого утра он должен был уже подметать цех, потому что «типографское искусство» с этого начиналось. С подметания.

Вот как жили-то! Их было двадцать учеников, слабые, бледные, чахоточные дети. Родители получали за них всего шестьдесят лей в месяц. Кров и стол, костюм к рождеству, пара ботинок на резиновых подметках, три жесткие рубахи из холстины или чего-то в этом роде. Ах нет, кроме того, зимой хозяйская жена давала им вместо пальто какую-то рвань из реденькой синей ткани, вроде той, что идет на матроски.

Спальня находилась на чердаке типографии. Десять кроватей на одной стороне, десять на другой. Всегда холодная, плохо освещенная. Летом ты там жарился: солнце нагревало крышу, и нечем было дышать; а зимой дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Снизу страшно дуло. Пахло чем-то затхлым, старым тряпьем, дохлятиной, гнилой кукурузой, так обычно пахнет в домах, где водятся крысы. По ночам крысы грызли сложенный в углу хозяйский картон; там был, должно быть, целый вагон этого картона, хоть всю жизнь печатай из него обложки! Крысы — вот наследство, оставшееся от старого Базилеску! Что только не делали, чтобы от них избавиться! Мышьяк, капканы, кошки… Даже кошки и те мерли в этой типографии, не выдерживали паров свинца и голодухи. Таких худых и несчастных кошек Антоникэ больше нигде не приходилось видеть!

Ученики были молчаливые, смотрели испуганно, враждебно. Только и спросили его — как зовут да откуда он. Все они были детьми прачек или бедняков с городских окраин; родители привели их сюда, чтобы избавиться от лишнего рта. У каждого из ребят было по восемь-девять братьев, тоже отданных маяться в чужие люди, для них рано начиналась суровая жизнь, нищета, нечеловеческая борьба за кусок хлеба. И они становились угрюмыми, радовались и смеялись разве что по большим праздникам.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом времени у Антоникэ сжимается сердце. На обед им давали пустые щи и тушеную картошку. Через день. Другое меню было: что-то вроде борща с фасолью, огурец и кусочек хряща. Кто не уходил по воскресеньям домой, получал от супруги Базилеску «праздничный обед»: кусок вареного мяса и пончик с повидлом. Работа начиналась ровно в половине шестого. Хозяину не спалось. В этот час он обходил цехи, инспектировал свое предприятие. Базилеску любил гигиену, по крайней мере он это провозглашал, хотя и не принимал никаких мер, чтобы в наборном цехе не пахло уборной, а на линотипах не оставалась ядовитая окись свинца. Типография была похожа на улей: не пропадало даром ни одного сантиметра. Тонкие стены, казалось, вот-вот рухнут, хотя снаружи здание выглядело как немецкий форт. Ученики подготавливали цехи. Надо было собрать и рассортировать бумагу, чтобы не расходовать ее без толку. Стоило Базилеску найти неиспользованный клочок бумаги — беда! Пол сперва поливался из железной коробки, приспособленной вместо лейки, а потом подметался. Затем раскладывался «инструмент»: он должен был быть под