Семен Борисович Ласкин
Боль других
(сборник)
Предисловие
Книга молодого писателя — это мир большой или малый, но мир неожиданный, мир молодой, мир — ровесник самого автора. И если этого в книге нет, если в ней нет ни мира, ни автора, если в ней все похоже на читанное нами раньше, мы закрываем книгу, как закрывают дверь в учреждение, куда приходят за справкой, но где справок не выдают.
Я не раз раскрывал книги молодых начинающих писателей с чувством ожидания узнать нечто новое и незнакомое. С таким же чувством я знакомился с книгой Семена Ласкина, когда она еще была рукописью.
Не обманула ли мои ожидания книга Ласкина? Нет. Читая ее, я видел жизнь сквозь призму жизненного опыта молодого писателя и молодого врача, приобщившего нас к тем обыденным фактам действительности, которые становятся необыденными, выпуклыми, заметными от соприкосновения с горячим и живым чувством художника.
Когда хотят похвалить молодого писателя, выдать ему аттестат художественной зрелости, говорят, что у него есть свой почерк. Есть свой почерк и у Семена Ласкина, если понимать под этим словом то́, что понимаю я. Ласкин умеет все неповторимое и особенное, что он пережил и сделал достоянием своего опыта, своего знания жизни, сделать достоянием нашего опыта, нашего знания жизни. Он умеет претворить наблюденное в живые образы своих современников.
Семен Ласкин находится в начале своего творческого пути. Он член литературного объединения молодых ленинградских писателей-прозаиков. Из этого объединения вышли такие известные молодые писатели, как Глеб Горышин, Виктор Голявин, Андрей Битов, Рид Грачев. Пришел черед и Семена Ласкина шагнуть из стен объединения в большой мир советской литературы.
В течение нескольких лет мне довелось руководить этим литературным объединением и наблюдать, как росли молодые писатели, в том числе автор этой книги, печатавший свои произведения в «Юности», «Неделе», «Неве» и др.
Книга Ласкина — современная книга, включенная в русло тех тем, которые волнуют советскую молодежь. Книга состоит из повести и рассказов. Свою повесть молодой автор назвал «Боль других». Это, как мне кажется, очень удачное название определяет и выражает не только тему повести, не только характер и духовный склад ее главного героя — молодого врача, но и мироощущение самого автора.
Чувствовать боль других — это призвание каждого настоящего врача. Но разве это не призвание и писателя? Недаром самый человечнейший и чуткий из писателей Антон Павлович Чехов был не только писателем, но и врачом.
Семен Ласкин и его герой умеют чувствовать боль других. И в этой человечности, которая пронизывает лучшие страницы книги, читатель увидит то, что является характерным для нашей жизни.
Геннадий Гор
Боль других
Часть I
Глава 1
Рабочая смена уже прошла. На улице никого не было. Я не спеша шел на работу. Какая-то вялость во всем теле мешала идти быстрее. Такое бывает, когда переспишь и не сделаешь зарядку, да еще не успеешь выпить стакан чаю. Наверное, это и значит «встать с левой ноги». У самой больницы без трех минут девять я умудрился перекинуться новостями с дворником Кукушкиным, для меня — дядей Фадеем. С первого дня мы испытывали друг к другу явное тяготение и были на «ты».
— Что нового в Доминиканской Республике? — спросил я.
Дядя Фадей глядел хмуро: видно, с утра что-то случилось.
— Поторапливайся, — сказал он. — Все уже прошли. И главный не в духу́.
— Ну?
— Вот те и «ну». Выговор дал. Плохо, говорит, подметаю. А чего лучше? Все одно — сыплет.
— Так и сказал? — нарочно переспросил я, протягивая сигареты.
Фадей насаживал на палку метлу.
— Проявил гибкость? — домогался я.
Дворник что-то прошевелил губами, но сигарету принял.
— Нет, — огорченно сказал я. — Ты не борец. Нужно отстаивать свои убеждения.
— Иди, иди, — буркнул дядя Фадей и зло шарахнул метлой по снегу. — Пошути с Сидоровым.
— И пошучу, — сказал я, не спеша поднимаясь на крыльцо.
Дежурная сестра посмотрела на меня с явным удивлением и пожала плечами.
— Уже девять. Начинается пятиминутка.
— Куда спешить? Каждый раз одно и то же.
Я надел халат и спокойно побрел в кабинет к главному. Мимо, дернув меня за рукав, пролетел, будто на пожар, заведующий приемным покоем, человек боязливый и осторожный.
— Уже девять!
— Как быстро бежит время…
Он замер на месте.
— Вы с ума сошли!
Пробежала Марго, моя приятельница, схватила меня под руку и стала тянуть к кабинету.
— Скорее, скорее, опаздываем.
— Во сколько отходит поезд?
— Брось дурачиться! Сейчас Сидоров тебе все выскажет.
На ее лице появились красные пятна; они разливались, и лицо Марго стало походить на цветную географическую карту.
— Беги, беги, — сказал я.
— Пойдем вместе, иначе тебе так влетит, что не возрадуешься.
Она нервничала, и я побежал. Нельзя же быть хамом и пренебрегать солидарностью товарища.
В кабинете главного было полно народу. Марго вошла за мной, немного сутулясь и бормоча извинения, точно ее в чем-то уже обвинили. Это мне совсем непонятно. Когда я смотрю на честных людей, которые, сгибаясь, входят в кабинет своего начальства, то испытываю чувство неловкости, словно подглядел то, чего не должен был видеть.
Петр Матвеевич Сидоров сидел за письменным столом и писал. Он даже не поднял головы, и я с некоторым огорчением подумал, что моя независимость осталась незамеченной.
С Сидоровым у нас сложные отношения. Мы испытываем друг к другу что-то вроде невысказанного сострадания. Кроме того, он постоянно отмечает мои недостатки:
— Видите ли, Георгий Семенович, неплохие руки и голова — это еще не все, даже для хирурга. Я значительно больше ценю в человеке собранность. Взгляните на себя: где колпак?
Колпак я действительно не ношу. В конце концов может человек позволить себе маленькую слабость? Другое дело — в операционной.
— Вы молоды, — говорит Сидоров, и мне становится неловко за свои двадцать шесть лет.
— Посмотрите, как я…
И я охотно смотрю на Сидорова. Мне приятно согласиться. Для себя я давно решил, что главный является примером самодисциплины. По нему можно проверять часы. В восемь он появляется в больнице и к пятиминутке успевает пройтись по
