Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
Назавтра он узнал, что ночевали в школе далеко не все: за кем попозже пришли родители, многих, в основном малышей, развезли по домам на подводах — учителя перехватили на дороге санный обоз, порожняком возвращающийся со станции в конный парк. Но это все равно ничего не меняло.
Именно этот случай заставил Валерку задуматься — почему у них нет знакомых, которые бы мимоходом или специально любили заглянуть к ним вечерком посидеть, поговорить, как заходят к другим. Точнее, друзей не было у отца — к матери нет-нет да и забежит соседка, мыла попросить взаймы, посоветоваться, просто поговорить. А чаще за угольком. Спичек не хватало и огонь сохраняли в загнетке под золою. А если у кого остынут угли, бежит к соседям. Бывало, под видом за угольком заскочит женщина пересказать письмо, полученное с фронта или из госпиталя от сына или от мужа, поговорить, поплакать. Но это случалось только, когда отца не было дома.
В редких случаях заходили и при нем. Однажды чуть не толпой ввалились в дверь, напустив холода.
— Слышали?! — и с порогу начали пересказывать только что переданное по радио известие. — Наши под Москвой побили фашистов.
Валерка помнит, как испуганно и радостно задохнулась мать, как у него самого вдруг накатились слезы и торжественно гулко забилось сердце.
— Есть у кого-нибудь точный текст? — потребовал отец.
У кого-то нашлось переписанное от руки корявым и торопливым почерком с пропусками и ошибками переданное сообщение. Отец внимательно прочитал. Если не удалось разобрать, спрашивал, какое слово. Все притихли и ждали. Счастливые лица людей, охваченные общим порывом, как будто стали похожими — так, по крайней мере, казалось Валерке. Хотелось, чтобы они дольше не уходили. Пусть в комнате слоями стелется табачный дым и горько разит самосадом. Видно было, что всем не терпится выговориться, рассказать, кого где застало известие, порассуждать о дальнейшем ходе войны. Теперь-то уж всем было ясно: немец дрогнул и покатится. Не беда, что в общем гвалте нельзя было расслышать каждого.
Но отец никому не дал говорить — его громогласный голос заглушал и давил несмелый шепот и осторожные шорохи. Он подробно объяснил людям значение этой первой и большой победы. Нудные, затасканные слова, какими он говорил, не были в состоянии погасить радость. Его дослушали. Но остаться, посидеть вечерок у Дубилиных никому не пришло в голову.
Но все это не смогло бы отвратить Валерку от отца. В глазах сына отец не был ни черствым, ни бессердечным — таким и полагалось быть старому солдату-добровольцу. Отец справедлив и суров одинаково к другим и к себе. Когда родителей не было дома, Валерка тайком доставал пожелтевшую фотографию и любовался островерхим буденновским шлемом, напяленным на мальчишеский лоб в спартански жестоком девятнадцатом году.
— Потребуется, своего сына пошлю на передовую, — заявил по какому-то случаю отец. И от одних этих слов у Валерки спирало дыхание.
Мать — другое дело, женщина. Она бы могла встать у дверей военкомата, раскинув руки.
— Не пущу!
Точно такую сцену Валерка видел однажды. Парня вызвали на призывной пункт, вместе с ним явилась мать. Она стояла на крыльцо и не давала сыну пройти к военкому.
— Не пущу! Не дам! — обезумевшим голосом выкрикивала она.
Мокрые от снега и слез волосы были раскиданы по ее лицу. Отчаянный голос женщины собирал прохожих. Вышел военком, что-то негромко сказал — и женщина отступила. Долговязый парень с испуганным и очумелым лицом прорвался в военкомат.
Но женщина и потом не отстала, с плачем тащилась за призывниками, вразнобой шагающими посередине улицы, до самой станции, где уже был подогнан теплушечный состав. Повиснет у сына на плече — и тащится. Молоденький сержант, сопровождающий команду, пытался усовестить ее:
— Гражданка, мамаша, не нарушайте строя!
Валеркин отец не стал бы препятствовать, если бы даже Валерка уходил добровольцем. Жаль, что одиннадцатилетних не брали в армию. Могли только высмеять:
— Вожжи с носу на кулак будешь наматывать да немцев стегать?
А то что отец любит говорить много, не велик грех, да и притерпелся Валерка. Нужна заняться чем-нибудь поинтересней, книжку читать или еще что — тогда отцовские слова, как шум ветра или гул мотора, — мимо Валеркиных ушей. Кстати, свойство это — не слышать, чего, не хочешь, — и потом выручало Валерку. Было бы чем увлечься не слишком серьезным: в детектив уткнуться или в кроссворд — любую лекцию, любое собрание можно высидеть.
* * *Но во вторую военную зиму случилось такое, чего Валерка уже не смог простить отцу. Из-за него он пережил жестокую и незаслуженную обиду, не забытую и по сей день.
Лучший Валеркин друг, сосед по парте, Венька на первом уроке неожиданно поменялся местами.
На перемене Валерка спросил:
— Ты почему ушел?
— Не хочу с тобой.
— Почему? — Валерка растерялся от ненависти, с какой глядел на него недавний друг.
— А то так сам не знаешь? Дядю Мишу твой отец в тюрьму упек.
— Как это отец? — опешил Валерка. — Он не судья и не прокурор.
— А кто же он? — с издевкой спросил Венька. — Кто?
— Герой гражданской войны!
— Предатель он! А никакой не герой!
Они тут же схлестнулись на кулаках. Дрались жестоко, до крови и синяков, с молчаливой злостью пересиливая боль. Их растащили старшеклассники.
Валерка не пошел на урок. Умылся снегом на улице и спрятался в заветный угол между голландкой и глухим подоконником — из-за нехватки стекол окошко было зашито досками в два ряда и засыпано опилками.
— Что, горемычный, нашкодил? Теперь носом хлюпаешь. За что выгнали из класса-то? — спросила тетя Феня, школьная сторожиха.
Валерка не слышал, как она подошла. Тетю Феню не боялись: она никого не выдавала. Даже самые отчаянные, кого чаще всех выгоняли с уроков и на кого все учителя
