Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
На этот день были назначены похороны Нефеда. Сегодня же увезут Валерку — накануне поздно вечером возвратился Гриша, привез цинковый гроб.
Зоя Алексеевна поднялась рано. Шесть палаток выстроились за огородом вдоль рва, по которому сейчас не шла вода, кое-где только на дне застоялись плесневелые лужицы. Умываться нужно было идти к колодцу. Земля застыла за ночь, но тонкая мерзлая корочка легко продавливалась под каблуком, и ноги вязли в густой грязи. Женщина старалась сосредоточить мысли на работе, пора было начинать писать полевой отчет, но в голове — пустота, разброд, ничем не хотелось заниматься. За много полевых сезонов Полова не первый раз близко видела смерть: на Алдане в тайге двое заблудились, на Чаре-реке утонул геолог, там же в другой сезон в скалах разбилась подруга Зои Алексеевны по институту… И всегда горе переживалось тяжело всеми, даже если погибшие, как те заблудившиеся коллектор и рабочий, были мало знакомы остальным. Но в этот раз было что-то особенное, коснувшееся ее. Она не знала сама, каким чувством больше привязалась к Валерке: женским или материнским. Про первое никто не подозревал, она и от себя скрывала. Да и было оно не таким, как прежде к другим, — может, и в самом деле проглядывало в нем больше материнской нежности. А вот Дашину беду она переживала совсем как мать. Когда у Валерки и Даши все складывалось счастливо, она и ревности не испытывала к ней, любя ее будто родную дочь.
И только обоим старикам, Валеркиному отцу и Афанасию Прокопьевичу, не сострадала, не сочувствовала. В нечеловеческой твердости, с какою они оба держались, было что-то отталкивающее ее — оба охолодели возле гробов, уйдя в свои думы, далекие от боли и жалости к погибшим детям, — так ей казалось.
Вытирая полотенцем лицо и руки на пронизывающем утреннем холоде, она расслышала, как в завозне о подойник тихо бренчит молочная струя. Зоя Алексеевна не утерпела, подошла взглянуть, кто доит корову. Со спины узнала Дашу. Внутреннее напряжение, не отпускающее ее все эти дни, сделало Дашу неузнаваемой, она словно оцепенела. Сейчас одни только руки сами собою привычно управлялись с коровьими сосками.
Подоив, Даша убрала подойник и погнала корову за ворота. Та шла вяло, раскачивая опавшими за ночь боками, бесстрастно отозвалась мычавшему теленку. Даша открыла калитку и, ладошкой похлопывая по холке, помогла корове протиснуться в проход, отпущенный калиточной цепью. Возвратилась мимо Половой с пустыми и сухими глазами, не замечая женщину. На обычном месте взяла лопату и начала поддевать с земли пристывшие коровьи лепехи.
Потом стала подниматься на крыльцо.
Зоя Алексеевна бросила полотенце на поленья и догнала Дашу.
— Дашенька, милая, не надо — не растравляй себя, — беря ее за плечи, проговорила Полова.
Даша бездумно покорилась ей. Они в обнимку спустились с крыльца. Брякнула калитка — Полова побыстрее увела девушку в открытый амбар. Там в сумрака никто не увидит их. Хмельной, застоявшийся запах жита теснился в кладовой. В обнимку сели на сыпучее зерно.
— Девочка, моя родная, — с непереносимым отчаянием глядя в нечувствующее лицо Даши, сказала Полова.
Дашины губы мучительно искривились, она упала на грудь женщины. Зоя Алексеевна закусила губу. Обе они долго безудержно рыдали, не выдавив ни одного вопля, будто сговорились не выдавать своей тайны.
Не слышали, когда во двор заехала сельповская машина. Грузовик подогнали к завозне. Иван Архипович отпер кладовку и позвал на помощь Мортю — тот все эти дни беспрерывно толкался во дворе: ему позабыли дать новое задание, а то, что давал Валерка, он выполнил. Завхоз чуть свет, чтобы застать продавщицу, которая собиралась ехать в район, сбегал в сельпо и договорился, чтобы приняли селедку.
Вдвоем с Мартемьяном выкатили бочку на порог. Следивший за всем, что творилось во дворе Изотовых, Дементий загородил дорогу:
— Беззаконие! — шепотом прокричал он, не пуская бочку. — Моя селедка, мне подаренная при свидетелях.
Завхоз показал ему кукиш. Ребром ладони сильно постучал по своей шее.
— Вот она где, эта селедка, висит. Кто мне теперь в накладной распишется — ты? Берись за дно снизу, — приказал он Морте. — Чего рот растворил!
Мартемьян ухватился руками под бочку, вдвоем поставили ее в кузов.
Дементий молча, глазами, проводил уезжающий грузовик.
* * *Для комиссии — их прибыло четверо — поставили новую палатку. Все выходило комом. Даже приготовленный Верой холодец, отменно получившийся, наполовину пропал зря — пришлось выбросить собакам.
Сами члены комиссии чувствовали себя неловко, прибывшими не ко времени, работу свою скомкали. Нужно было побывать на участках, да такой случай — все заняты: Гриша Антонов ездил за цинковым гробом, начальник тут забегался, а к Половой боязно было подступиться. Ограничились выверкой документов. К обеду на второй день двое из них закончили все дела и, стыдясь своей праздности, потихоньку резались в шахматы.
Вечером геологи собрались в одну четырехместную палатку устраивать поминки. Было тесновато, но поместились.
В доме Изотовых тоже поминали Нефеда.
Выйдя из-за стола подышать, четверо членов комиссии условились уехать завтра на рассвете — им предстояло успеть еще в две партии. Потом закурили и стали глядеть в черное небо, пытаясь увидеть первый запущенный спутник, который кружился где-то в непредставимой вышине среди сияющих осенних звезд. Застывшая земля гудела под ногами, звонко лопался лед, одевший лужи.
ОБ АВТОРЕ
Дмитрий Гаврилович Сергеев родился в 1922 году в Иркутске в семье рабочего. Детские годы провел в таежных поселках на золотых приисках, куда судьба заносила родителей в поисках заработка. В 1931 году семья обосновалась в Иркутске. В 1941 году Дмитрий Сергеев из десятого класса ушел в армию. Окончил военно-пехотное училище и в мае 1942 года попал на Брянский фронт командиром стрелкового взвода. Вскоре он получил тяжелое ранение и надолго выбыл из рядов действующей армии. Вторично оказался на фронте в 1943 году и в составе Первого Белорусского фронта дошел до Берлина.
