Западный ветер - Раймондас Кашаускас
— А что тебе мешает ловко устраивать дела? Учись, Норвайшас! — с улыбкой говорила Урбонене. — Такие нынче времена.
— Я в этой сфере полный нуль.
— А ты занимайся своим делом, мы тебе поможем, — поучала Урбонене. — Художники во все времена имели своих меценатов.
«Однажды у меня уже были меценаты, — подумал я и улыбнулся. — К сожалению, я не оправдал их надежд, сбежал во время игры, даже спутал карты...»
Рута ждала возле комитета. Она села в машину, робко, словно боясь занять слишком много места, примостилась рядом со мной, вопросительно на меня взглянула. Накануне она велела взять деньги в сберкассе, и сейчас они лежали в конверте у меня в нагрудном кармане. Я догадывался, что мы едем что-то покупать, но как бы тайком, в обход чего-то. Обе женщины словно что-то скрывали от меня, поездка была неожиданной. В потоке автомашин мы тянулись на отдаленную окраину города. Вечерний сумрак уже окутывал улицы, но фонари еще не зажглись. Тайна поездки как будто имела какую-то связь с этим сгущающимся сумраком.
Мы направлялись на западную окраину города, откуда ветер приносил дым и гарь, насыщенные химией водяные пары. Там, среди крутых, поросших кустарниками холмов, размещались всякие заводы, змеились железнодорожные ветки. Мы остановились перед широко распахнутыми железными воротами. Вахтер из своей будки глянул на нашу машину, но ничего не сказал. За воротами тянулись длинные кирпичные строения с маленькими зарешеченными окнами, с эстакадами для разгрузки и погрузки транспорта. Мы подъехали к двухэтажному зданию, где, судя по всему, помещалась администрация. У двери имелась металлическая табличка с надписями на литовском и на русском языках; в сумраке я разобрал всего одно слово: БАЗА. Это было слово магическое, я иногда слышал его в министерстве. Все самое лучшее, ценное хранилось на базах, и лишь определенное число счастливчиков имело сюда доступ. Одни этим гордились, другие загадочно отмалчивались, но у всех в глазах светилось чувство превосходства над теми, кому путь сюда заказан. Некоторые им завидовали, некоторые относились с почтением, а кое-кто ненавидел.
Стараясь не отставать от Урбонене, которая смело и уверенно поднималась по лестнице, мы взошли на второй этаж. В приемной за столом сидела красивая молодая девица с длинными распущенными волосами, в жакете из джинсовой ткани. На стенах висели плакаты международных выставок, ярмарок, рекламные объявления, календари, на которых изображались красивые, нарядно одетые мужчины, женщины, роскошная мебель, автомобили. Мне и секретарша показалась сошедшей с этих плакатов. Подумалось, что вот, угодили мы в тот мир, где всего в избытке, где никто не толкается в очередях, где жизнь протекает в сплошном довольстве и радости, в точности как изображается на всех этих календарях и афишах. Достаточно лишь произнести заветное слово, и дверь откроется.
— Вера Степановна у себя? — спросила Мария, глядя на светло-желтую дверь кабинета.
— У себя, у себя, — ласково ответила секретарша, качнув пышной волной блестящих волос. — Заходите.
«Мария знает заветное словечко», — подумал я.
В большом уютном кабинете за письменным столом с рядом телефонов разных цветов сидела пожилая, грузноватая, но красивая, холеная женщина. Она встала навстречу нам, точно мы были желанные гости. С Марией Вера Степановна расцеловалась. Мария заговорила по-русски, представила нас как своих близких друзей, а меня назвала известным писателем. Хозяйка кабинета приветливо улыбнулась мне, спросила, где можно достать мою книгу на русском языке. Она, видите ли, книги любит. Я ответил, что, к сожалению, на русский меня еще не переводят, но Мария заметила, что обязательно переведут. Вера Степановна предложила нам сесть в глубокие, мягкие кресла, присела и сама. Она оживленно разговаривала с Урбонене о домашних делах, о детях, о всякой всячине, иногда определенно, порой какими-то намеками, по которым можно было догадаться, что они близко знают друг друга. Звонил телефон, хозяйка кабинета извинительно улыбалась, брала трубку, вежливо, иногда строго и требовательно говорила. Ее полные белые пальцы были сплошь унизаны перстнями. Наконец она спросила у Марии, чем может быть полезна. Мария ответила, что нас — так и произнесла: нас, имея в виду меня и Руту, — интересует мужская и женская одежда, а также обувь. Женщина взяла телефон, набрала коротенький номер, кому-то сообщила, что придут такие-то и такие, велела показать все. Они с Марией трогательно попрощались, сожалея, что редко видятся из-за неимоверной своей загруженности, уговорились в ближайшее время встретиться. Женщина подала мне и Руте свою окольцованную руку, но в глаза не смотрела, точно уже забыв о нашем существовании.
«Вот она, истинная дружба народов, — запыхтел мой ехидный двойник, наблюдавший наш визит к любезной заведующей базой. — Мария свою знакомую называет Верой Степановной, а та ее — Марией Антоновной. Прямо как в газетах пишут...»
Мы прошли через двор, забрались на эстакаду и очутились в длинном складском помещении с высокими, до самого потолка, перегородками и широким проходом посередине, рабочие катили по нему тележки. Нас встретила услужливая женщина в рабочем халате и, предупрежденная о наших желаниях, повела нас в отдел. Тут на полках стояли коробки с обувью, на вешалках висела всякая одежда. Сновали бойкие, в таких же халатах, знающие себе цену служительницы, покупатели, в основном покупательницы. Кто выбирал, кто примерял. Я столкнулся нос к носу со своим прославленным, титулованным собратом, который выступал следом за высокомерной супругой, волоча покупки. И он тоже знает словечко, подумал я. Прославленный собрат мельком глянул на меня, виновато улыбнулся, словно уличенный в чем-то недостойном, и двинулся дальше за женой. Я проводил взглядом его рано поседевшую, впечатляющую шевелюру, которую привык видеть в президиумах всевозможных торжеств. Ах вот почему он так элегантен, когда выходит на люди! В воздухе витал приятный, влекущий запах импортных вещей: пахло кожей, мехами, свежими тканями и еще чем-то, чем пахнет в шикарных заграничных магазинах, где тебе и твоему кошельку любезно улыбаются отлично выдрессированные продавщицы.
В отделе мужской одежды женщины, разумеется, под руководством Марии, подбирали мне костюм. Мне надлежало лишь зайти за ширму и показаться, иногда к обеим моим советчицам присоединялась и завотделом. Остановились на костюме, сшитом знаменитой финской фирмой. Мария спросила, нравится ли он мне самому, и попросила заведующую секцией уложить вещь. Я сунул руку в карман, где покоился конверт с деньгами.
— Погодите, — остановила меня Мария. — Мы выберем ему сорочку.
— У меня есть сорочки, — возразил я и пощупал конверт
