Западный ветер - Раймондас Кашаускас

плакала, и не сразу понял. А когда она выплакалась, когда вытерла последнюю слезу, мне вдруг захотелось уйти от нее, не видеть никогда. Ведь когда я смотрел на нее, в накрахмаленном белоснежном халатике, такую ласковую и добрую, там, в палате, за моей спиной происходил их заговор. Еще немного и... А сейчас, что я должен был говорить ей, этой несогрешившей грешнице? Я исповедался ей в своей любви, и тем самым словно сравнялся с ней. Как же мне теперь взять свои слова обратно?

Но я не решился уйти. А Марите ясными, омытыми глазами смотрела на меня и, улыбаясь как обычно, своей доброй улыбкой, проговорила:

— Ты получишь от нее письмо, Томас. Жди!

Я молчал.

— Сейчас многие попадаются к ним в когти. Сколько горя вокруг, сколько крови — будто конец света. Но надо терпеть и надеяться. Ведь не могут погибнуть все. Она — найдется, а ты будешь здоров.

— Ну и что? — пробубнил я.

— Ведь все хотят жить, Томас. Даже хилая травка, которую топчут люди.

— А по-моему, лучше не жить. Во-первых, не стоит жить, когда не можешь совершить подвиг или что-нибудь великое. Во-вторых, — слишком много приходится терпеть. А если уж суждено жить, то лучше быть духом бесплотным. Паришь себе на свободе, ни боли, ни холода.

— И человек может не чувствовать боли, Томас.

— Как так?

— Он должен очень много страдать... Так много, чтобы его болезнь или мучения больше не причиняли ему страданий... Тогда ему все равно. Тогда и боль, и страдания не страшны, и человек все терпит.

Я слушал ее, поражаясь, откуда она такая умная. Таких слов я не встречал ни в одной книге, и подумал, что надо будет их записать.

— А письмо ты получишь, — уверяла она. — Ведь ты же получил в Клайпеде... Ладно, пойдем, а то замерзнешь.

Она взяла меня за руку и увела в корпус.

Это было на днях, но мне кажется, что все происходило давным-давно. У меня поднялась температура, замелькали дни и ночи, противные, одинаковые. Сегодня мне чуточку лучше, надо описать все. Свой разговор с Марите о смерти Игнаса я уже записал. Про Витаутаса Норвайшаса я не рассказывал ей, да и в записках больше не буду о нем упоминать. Этот человек уже никогда ничем не поможет мне. Разве что сам когда-нибудь станет несчастным.

Марите не появляется, и я боюсь, как бы с ней чего не случилось.

Я бы мог продолжать эти записки, но больше не о чем писать. И неизвестно, будет ли. Не вижу и смысла. Ведь я пишу для себя, чтобы еще раз пережить те мгновения, которых никто мне не вернет. Надо будет постараться уничтожить все, чтобы не попало в чужие руки…

Тут записки незнакомца обрываются, хотя в тетрадке есть чистые страницы. Я еще раз перелистал их, словно что-то упустил или надеялся что-то найти между строк. Нет, ничего я не узнал, ничего особенного.

Я долго раздумывал, публиковать их или нет. Ведь автор никому не известен. Очень может быть, что он и не вылечился. Значит, так ничего и не совершил. Но вдруг он жив-здоров, где-то среди нас, давно забыл о своих юношеских грезах, а то и стыдится их. Но я нахожу, что эти грезы прекрасны, стыдиться их нечего. Мечтами живут и будут жить многие молодые люди. Поэтому, публикуя эти записки, я уверен, что не доставлю автору неприятных минут.

1988—1989

Примечания

1

ВИСИ — Вильнюсский инженерно-строительный институт. (Прим. пер.)

2

Литовские газеты 20‑х и 30‑х годов.

3

Высокий торт в виде башни.

4

М. М. Валанчюс (1801— 1875) — писатель, просветитель, епископ католической церкви. Оказал большое влияние на рост национального самосознания, на развитие литовской реалистической прозы. В 1850— 1864 годах резиденция находилась в городе Варняй. (Прим. пер.)

5

Искаженное от русского «истребитель» — член отряда по борьбе с литовскими партизанами-националистами в послевоенные годы.