Западный ветер - Раймондас Кашаускас
— Конечно, бывает и такое, — произнесла женщина тоном, который дал понять, что разговор окончен. — Но что касается вашей знакомой, поверьте, мне ничего о ней не известно.
Она взяла свою полупустую сетку, встала и ушла. Она двигалась по дорожке прямо и грациозно, что еще раз подтвердило мою догадку: это была настоящая дама, некогда красивая и, как говорится, из хорошего общества. Я еще немного посидел, обиженный. Все-таки я ей столько всего нарассказал, а она не только не помогла, ничего не посоветовала, но даже поставила меня на место и с презрением ушла. Вот он какой, город Каунас — прекрасный и гостеприимный.
Я потащился на автостанцию. По пути заглянул в какую-то загаженную закусочную, взял бокал пива и кусок хлеба. Утолил голод, от пива закружилась голова. Не беда, думал я, что не удалось встретить Дануте. Приеду еще. И стоило мне об этом подумать, как сразу стало веселей.
Через неделю я приехал снова. Все было точно так же, как и в прошлый раз: перед отъездом я встретил Марите, она, ласково и лукаво улыбаясь, пожелала удачи. И день был такой же солнечный, на небе ни облачка. Только поля местами уже были сжаты.
Я бродил по городу, зашел в адресный стол, заполнил анкету и присел отдохнуть в скверике перед Военным музеем. Я высматривал пожилую женщину, однако она не появлялась. В закусочной опять взял пива с хлебом и вернулся в санаторий. Я не чувствовал разочарования: впереди были еще поездки. Они сделались моей потребностью, и мое существование в санатории обрело смысл. К моим отлучкам привыкли и соседи по палате, которые поручали мне кое-что купить.
Лето кончалось. Потянулась осень — солнечная, теплая. По ночам подмораживало, деревья украсились желтыми и багряными листьями. И вдруг однажды в скверике у Военного музея я увидел ту самую женщину. Я радостно кинулся ей навстречу, но она лишь небрежно кивнула и быстро ушла. Неужели не узнала? Но больше я никогда ее не встречал.
Теперь каждая неудачная поездка в Каунас убивала меня. В адресном столе я ничего не узнал. Осень надвигалась стремительно: в городе рано темнело, небо все чаще затягивалось тучами, а бродить под холодным дождем было вовсе тяжело. Мне все казалось, что холодные колючие струи дождя бьют прямо по моим несбывшимся мечтам, полосуют их, точно желтые, вбитые в грязь листья.
В тоске и отчаянии я написал письмо сотруднице в Джюгай. И получил ответ, в котором — о, несравненная женская разведка — был Данутин адрес.
И вот я поднимаюсь по каменным ступеням в гору, мысленно твержу название улицы, номер дома. Над дубовой рощей светит солнце, холодный ветер кружит опавшие бурые листья. Я прохожу мимо добротных каменных особняков с лужайками, серебристыми елочками. Дом, который я разыскиваю, деревянный, одноэтажный, обнесенный низким дощатым забором. В палисаднике полыхают поздние осенние цветы, густо и беспорядочно разросшиеся. Такое чувство, будто за ними давно не ухаживают. Калитка приоткрыта, дверь веранды — тоже. На самой веранде множество вазонов с цветами.
Я тихо постучал: дом казался таинственным и недружелюбным. Никто не вышел. Я постучал громче. Послышались осторожные, мягкие шаги, будто кто-то шел по ковру или в тапочках. Открылась дверь, и появилась женщина. Это была та самая, моя знакомая из скверика у Военного музея.
Уж и не знаю, как я выглядел в этот миг. Возможно, даже обрадовался, а скорее всего испугался. Зато на ее лице поочередно сменились удивление, подозрительность, страх, потом наконец появилась привычная любезная улыбка.
Она не пригласила меня войти в дом — видимо, надеялась отделаться так. Но я поздоровался, настойчиво и уверенно, словно давая понять, что не уйду. Я шагнул за порог и очутился в большой сумрачной комнате. Возможно, это была гостиная, впрочем, слишком просторная для такого маленького домика. Стены были увешаны картинами, возможно, старинными. Тут было множество ваз и вазочек, каких-то скульптур и безделушек — как в музее. И запах был вполне музейный. У окна в кресле-качалке сидел седой старик в очках, съехавших на кончик носа, и что-то читал. Он ответил на мое приветствие, но даже не взглянул. Хозяйка предложила сесть. Шумно и, как я вспоминал потом, сердито я дернул стул, сел.
Никак не пойму, почему я так злился и так вызывающе себя вел. Возможно, досадовал на себя за свою болтливость там, в музейном скверике, а может, хотел показать хозяйке, что она вела себя нехорошо. А еще я боялся, что она и сейчас что-то утаит, введет меня в заблуждение, и приготовился не верить ни единому ее слову. Меня будто кто-то подзуживал дерзить ей, как это бывает с людьми робкими и застенчивыми. Теперь я понимаю, что и она меня боялась. Мне даже стыдно за свое поведение. Если бы не этот стыд, я пришел бы к ней еще раз, снова рассказал бы все о себе, ничего не тая, только бы она меня не боялась, доверяла бы. Вполне возможно, что я еще сделаю это. А тогда было так.
— Мне сказали, что Дануте живет у вас, — проговорил я строго и даже укоризненно.
— Кто же вам это сказал? — вежливо, но нелюбезно поинтересовалась хозяйка.
— Есть у меня сведения, — и я улыбнулся.
— Тот, кто поставляет вам сведения, не прав, — спокойно проговорила женщина. — Она у нас не проживала.
— Может, и не проживала. Но вы должны знать, где она.
Женщина горько улыбнулась, посмотрела на седого человека в качалке. Он не вмешивался в разговор, который грозил перейти в спор.
— А мне кажется, милый юноша, что это вы должны знать, где она, — произнесла она вежливо, но едко. — Если, как вы утверждаете, у вас есть сведения...
Ее вежливый и надменный тон просто бесил меня. Все в этом доме вдруг показалось мне отвратительным, особенно хозяева, которые, как мне тогда казалось, приняли меня за провинциального дурачка, которому можно морочить голову.
— Не могу я вас понять, — заговорил я таким же тоном, как и она. — Когда мы с вами разговаривали в скверике, когда я все вам поведал («не все!» — поправил меня внутренний голос), вы даже не сказали, что вам известно что-либо о Дануте. Вы твердили: Каунас большой город, кто может знать каждого человека! А еще раз, когда мы с вами встретились на улице, даже не остановились. Убежали от меня!
