Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Я как раз писал свои заметки, лежа в постели, и подошел к тому месту, где рассказывал о своем посещении дальних родственников Дануте. Поднял голову, а он стоит у постели.
Как всегда, когда встречаются после долгой разлуки хорошо знакомые люди, мы говорили о всяких пустяках. Украдкой я разглядывал Витаутаса. Он был все тот же, но как будто и не тот. Уже в ту пору, когда он работал в Джюгай, я замечал на его лице какое-то выражение занятости, а возможно, и сознание своей собственной значимости. Такое бывает у людей с положением. Возможно, оно, это выражение лица, появилось само собой, и Витаутас бессознательно подражал другим служащим, например, своему начальнику Навалинскасу, о котором он много рассказывал. И сейчас передо мной сидел молодой, занятый важными делами, слегка напыщенный человек, который вдруг показался мне совсем чужим. Подумалось, что зря мы встретились, что скоро, отсидев из вежливости сколько положено, Витаутас простится, и обоим будет легче. Но было что-то в нем и от прежних времен, что-то располагающее, в общем, то, чем я жил в своих воспоминаниях, ради чего я ждал его.
Не могу не описать, как он был одет, поскольку это тоже бросалось в глаза. На нем был песочного цвета костюм из дорогой и добротной материи, такие носили служащие высокого ранга — это выделяло их из общей массы жалких подчиненных в лоснящихся от долгой носки брюках. Разговаривал Витаутас, глядя куда-то сквозь меня. Но он чувствовал, что я его разглядываю, и от этого еще больше важничал. Несколько раз он посмотрел на часы — то ли по привычке, то ли впрямь торопился. Мне казалось: вот он встанет, скажет: «пока», и мы простимся навсегда.
Вполне возможно, что судьба подарила нам, вернее мне одному, этот прекрасный и теплый вечер последней осенней поры.
Над сосновым бором густо синело чистое ясное небо. Местами на липах и кленах еще держались одинокие желтые или багряные листья, одни лишь тополя стояли по-летнему зелеными. Солнечные лучи скользили над землей, стройные стволы сосен были медно-красными. Лицо Витаутаса, который шагал рядом, казалось румяным от закатного солнца. Я чувствовал себя так, словно задумал подшутить над ним, и боялся, как бы он не раздумал, не повернул назад.
Вот моя лавочка, впереди — зеленый, озаренный солнцем луг, за кустами ивняка блестит сизоватая река. Сколько раз я сидел здесь, мысленно беседуя с моим другом. Интересно, чувствовал ли он это? Я вспомнил о своем письме, которое нацарапал тогда наспех, в палате, и мне стало стыдно.
— Как твое здоровье? — спросил он, как мне показалось, исключительно чтобы что-то сказать.
— Я об этом не думаю, — ответил я и улыбнулся. — Есть врачи, пусть они и занимаются.
— И долго ты еще тут пробудешь?
— Думаю, да... У нас есть и такие старожилы... годами здесь живут...
— А выглядишь хорошо.
— Ну, я не такой уж тяжелый. А вообще-то, бывают такие чахоточники, которые с виду вполне здоровы, румяные, бодрые... Может, и выкарабкаюсь. А вообще, зачем жить?
Последние слова я произнес со смехом, но в них прозвучал какой-то укор, возможно, даже моему другу, который сидел рядом со мной, здоровый и удачливый, и потихоньку поглядывал на часы. Солнце уже нависло над дальней кромкой леса за Неманом.
— Когда в больнице или в санатории бессмысленно валяешься на койке, когда видишь, как человека, с которым ты недавно разговаривал, увозят в гробу, всякая всячина лезет в голову, — беззаботно болтал я, чтобы скрасить впечатление от своих слов. — А тут еще палата, температура, разговоры, мужские шуточки... Наслушаешься всего этого и не такое напишешь... Это я к тому, что накатал тебе дурацкое письмо.. Ты уж прости, ладно?
Он смотрел на закат, молчал, будто не слышал моих слов. В это время вдали, за лесом, раздался автомобильный гудок. Витаутас насторожился.
— Ты, Витаутас, выбился в люди, и я тобой горжусь, — произнес я громко, даже с пафосом, и заметил, что мой друг этому рад. — Меня совесть заела: когда у нас в палате ругали твою статью, я не смог как следует тебя отстоять...
— Ругали? А за что? — удивился Витаутас.
— Будто бы пишешь ты не так, как есть. Приукрашиваешь... Ну, они это называли иными словами, да зачем повторять. Правда, потом я пытался им объяснить, оправдать тебя, но кажется, не вышло. Ведь, честно говоря, все не так, как ты пишешь. А я хочу, чтобы тебе повезло, чтобы ты добился своей цели. Я понимаю, что так ты добьешься... у тебя будет имя, и ты сможешь писать правдиво. Тогда не смогут не напечатать. Но ты мне скажи, вдруг то, что ты пишешь, соответствует действительности — просто я не знаю, отвык? Скажи мне, Витаутас, как мне тебя защитить, когда разносят твои статьи? — Витаутас улыбнулся, как человек, который знает нечто недоступное другим. — Ну, не хочешь, можешь не говорить... Но я и сам хочу знать — в чем твоя правда? Что помогает тебе писать? Вдруг и у меня откроются глаза?
Витаутас задумался, точно подыскивая, что бы такое мне сказать. Солнце уже погружалось в черноту леса, долину реки заполнили тени.
— Никакого секрета нет, — сказал он. — Надо просто поверить в то, что пишешь... Самому поверить.
— И ты поверил?
— Не сразу... Я тоже много думал, колебался, искал ответа. Но вот познакомился с сотрудниками журнала «Шаги», с главным редактором Гвильдисом, с другими умными людьми. И понял одно: правда — это не обязательно то, что есть, это то, что может или должно быть. И когда понял, то многое, что было неясно, вдруг открылось мне. Берешь на вооружение определенную идею, даже, может быть, мечту, и смотришь на жизнь совсем иными глазами, отбирая лишь то, что тебе, вернее, для этой идеи необходимо.
— А как быть, если что-то противоречит твоей идее?
— Ничего не делать, — усмехнулся Витаутас. — Не обращать внимания, и все. Ведь суть не в этом... Ты знаешь, Томас, когда я это усвоил, я стал смотреть на мир совсем иначе! И мне везет, журналы, газеты наперебой зовут в сотрудники... Если не веришь, приезжай, я познакомлю тебя с потрясающими людьми. Ты им поверишь! — Витаутас говорил взволнованно, убежденно. — Приедешь?
— Приеду, — пообещал я.
— Вот и отлично! — Он пожал мне руку. — Только перед тем дай
