Западный ветер - Раймондас Кашаускас

За лесом опять посигналили, только чуть подольше, чем в первый раз.

— Ну, мне пора, — проговорил Витаутас и поднялся. — Надо иметь идеал, верить в него надо. Помнишь, мы с тобой читали у Шекспира: тот, кто верит, не споткнется, усомнившийся — погиб.

Он так стремительно двинулся в сторону леса, что я едва успевал за ним. Около санатория он остановился — не хотел, видимо, чтобы я его провожал. Еще раз пригласил приехать и простился. А за нашим забором, на шоссе стояла легковая машина. Я заметил за стеклом женское лицо. Солнце светило прямо в окна, и мне показалось, что я разглядел: Аудроне Навалинскене. Ведь если человека хорошо знаешь, то не ошибешься и издалека.

Витаутас сел в машину, громко хлопнул дверцей, и они уехали.

Я долго стоял на дорожке, глядя на шоссе, светлое в густеющем сумраке. Подумалось, что недавно я точно так же смотрел на дорогу, когда Витаутас сел на велосипед и уехал в сторону Юодсоде.

«Надо поверить», — отдавались в ушах его слова. Что-то подобное я уже слышал. Кто же это недавно сказал мне такое? Неужели священник в Джюгай? Да, другие могут верить. А во что верить мне?

Становилось прохладно, меня начал трясти озноб.

После долгой и, как мне казалось, бесконечной темной ночи, когда я почти не спал, занялось хмурое, тусклое утро. Я подумал, что и день не принесет никакой, даже самой малой радости, и придется мне лежать в холодной сырой палате да смотреть, как за окном раскачиваются на ветру сосны. Тоскливо было — хоть плачь. И признаюсь, я плакал и ночью, когда вдруг, словно от толчка, проснулся и открыл глаза. Я был весь в поту, насквозь промокла пижама и постель. Опять температура. Мне снилось что-то жуткое, я и не помнил, что.

В последнее время перед сном я старался думать о Дануте. Молил таинственную силу, которая посылает человеку сновидения, показать мне ее. Но все мои мольбы были напрасны. А ведь так часто я вижу во сне своих родных — отца, мать, сестру, усталых и расстроенных. Даже Юлика является, а я, как и в жизни, убегаю, прячусь от нее. Однажды приснились мне дядя Стасис, тетенька Стасиха, мой двоюродный братишка Витукас. Помню, я смотрел, как Витукас бегает босиком по льду, и проснулся в ознобе. А вот Дануте не приснилась ни разу, и я винил в этом самого себя. Неужели начинаю забывать ее? А вдруг и правда не любил? Просто внушил себе? Ведь каждый человек должен кого-то любить, значит, должен и я. Как все.

В какой-то миг, когда соседи по палате уже встали, а в коридоре слышались шаги врачей, медсестер, я заметил, как мимо двери пробежала Марите. По-моему, ее взгляд никого больше в нашей палате и не задел, кроме меня, даже не скользнул по пустой койке вечного студента Игнаса. Она убежала, но я словно видел озабоченное, залитое краской лицо, пронзительные глаза и вдруг понял, что я нужен ей.

Я поднялся, превозмогая головокружение, натянул одежду. Марите в процедурном раскладывала лекарства — сосредоточенная, усталая, возможно, после бессонной ночи. Она не вымолвила ни слова, даже не взглянула, но я почувствовал, что должен обождать, когда все уйдут.

— Игнас умер, — проговорила она сухо, с едва заметным укором, как будто кто-то, и я в том числе, был виноват.

— Не может быть! — воскликнул я, но Марите молчала, отирая слезы.

Я понял, до чего бессмысленно звучали мои слова. Когда Игнаса увозили на операцию, немногие верили, что он вернется.

Весть быстро распространилась среди больных. А мне все казалось, что я обязан утешить Марите, что она должна мне что-то сказать. Я ходил за ней повсюду, выжидая, когда мы останемся наедине, но все время кто-то мешал. Но, может быть, она сама меня избегала.

Наконец после обеда, в тихий час, я увидел ее во дворе. Оделся, поспешил за ней. Мы шли молча. Вышли на опушку, к моей любимой лавочке. В вершинах сосен гудел холодный ветер, а внизу было тепло. Река за лугом почернела.

— Уже похоронили? — спросил я, чтобы как-то начать разговор.

Она кивнула.

— Где?

— В Сувалькии...

— Съезди на могилу, — заговорил я. — А еще лучше, знаешь, весной, когда будет тепло, давай съездим вместе...

Марите стояла, прислонясь к сосновому стволу, ковыряла кору и была вся поглощена этим занятием.

— Марите, Марите! Если любимого человека нет, ты думай о нем, беседуй в своих мыслях. И услышишь, что и он с тобой говорит, словно рядом находится. У меня есть такие люди, которые хоть и живы, но не со мной, и я знаю, что никогда больше их не увижу. А если и увижу, то нам не о чем будет говорить. Но они, такие, какими были когда-то, всегда со мной. И мысленно я с ними разговариваю и знаю, что́ они ответят.

На какое-то мгновение я заколебался: может, рассказать ей про Дануте, о которой я никому не рассказывал, кроме той сотрудницы в Джюгай и дальней родственницы в Каунасе. Но даже им я не рассказал всего. И сейчас, чтобы утешить Марите, я рассказал ей все-превсе.

Она выслушала меня и сказала:

— А ведь я чувствовала, Томас, зачем ты ездил в Каунас. Ты весь светился... А когда возвращался, такой грустный, я понимала, что тебе не везло... Но я думала, что она какая-нибудь капризная девчонка, мучает тебя. А так... Ты все-таки не теряй надежды...

— Нету меня никакой надежды, Марите.

— А если я в один прекрасный день притащу тебе от нее письмо? Ведь оттуда получают письма. Только Игнас мне никогда уже не напишет...

И вдруг она обхватила сосновый ствол и заплакала.

— Он знал, что не вернется... И я знала, и смерть была совсем рядом... Знаешь, он просил меня лечь к нему в постель. Боже мой, я так перепугалась, даже не знала, что делать... Только гляну на палату, встречусь с ним глазами и убегаю. Он говорил, что у него это будет первый и последний раз. Он обещал упросить всех вас выйти из палаты... Но, когда я уже решилась, когда подумала: если что, буду растить ребеночка, уже было поздно, его увезли. Всю жизнь будет совесть мучить.

Я слушал, как она говорила и