Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Ну, что ты, Айка, сразу в пузырь. Случайно вышло — с ребятами встретился. Раз ты против, больше не буду.

А сегодня от Генки снова пахло вином. И заметила это не только Айка. Женщина, которая стояла рядом с ними на передней площадке трамвая, брезгливо поморщилась и укоризненно поглядела на Генку.

За трамвайными окнами быстро потемнело, сверкнула молния, и пророкотал первый в этом году гром. Дружно и весело хлынул ливень, заблестел смоченный асфальт. С тополей посыпались коричневые стрелки — чехлы недавних почек. В трамвае все оживились, повеселели.

Пока переезжали мост, гроза отгремела: туча ненадолго поглотила телевизионную вышку, а потом выпустила ее, омытую и сверкающую.

Кажется, один Генка и не заметил грозы. Они стояли в тесноте, прижавшись к окошку, Генка все время нудил ей на ухо одно и то же:

— Ну, пойдем. Охота тебе в рощу ехать? Чего мы там не видели.

Генка уговаривал ее вернуться назад, пойти к ним. Сказал, что его «предки смылись на дачу». Кроме них с Айкой, будут еще Генкины приятели, тоже со своими девчатами.

— Покрутим магнитофон — слух соседям потерзаем. Пошоркаемся и тэ дэ и тэ пэ… — многозначительно намекнул Генка.

— Никуда я с тобой не пойду — ты пьяный.

— Подумаешь, выпил стакан. Ты скоро, как Брюква, ханжою станешь. Кстати, у нас будет красненькое.

То, что Генка сравнил ее с Брюквой, задело Айку. Брюквой в школе прозвали физичку. Она в самом деле была ханжою и казалась им старухой, хотя ей было всего двадцать пять или двадцать шесть лет. Она даже состояла на учете в школьной комсомольской организации. Дисциплинированней ее никого не было: она не пропускала ни одного собрания и каждый раз выступала. Больше всего от нее доставалось девчонкам за прически и короткие платья. Вне школы ей лучше не попадаться на глаза. На кого другого, а на Брюкву Айка не хотела походить.

— Пойдем, — канючил Генка. — Все же свои будут: Толик с Зойкой, Серега с Нелей, Боб с Наткой и мы.

— Я их никого не знаю, ни Боба, ни Зойку.

— Познакомишься. В общем, как знаешь, уламывать надоело. Хочешь дружить, будем, как все. Надо мной и так ребята смеются: «Девчонка за нос водит, динаму крутит». Если такая гордая, оставайся при своей гордости. Найду другую.

— Отстань!

Айка оттолкнула его и начала протискиваться к выходу. Ей запомнился осуждающий взгляд пожилой женщины и растерянная Генкина ухмылка.

Под ноги попадало много сброшенных ветром клейких коричневых капюшонов от почек. Они прилипали к подошвам. По-особенному шелестели колеса легковых машин на мокром асфальте. От него всюду поднимался пар, и пахло тополиной смолой.

Айка досыта наревелась в подушку. Потом ей сделалось стыдно, что она расплакалась из-за пустяков.

«С Генкою кончено. Может искать себе другую, какую хочет».

Но это не успокоило. До слез было жалко себя, и не столько за сегодняшний случай — ведь нужно было вычеркнуть из памяти все последние месяцы.

Возможно, они и помирились бы вскоре, Айка склонна была уже многое простить и оправдать. Но чего она совсем не ожидала от Генки, так это подлости. И какой подлости.

После уроков Айку вызвали в учительскую. Там собрались трое ребят из комитета комсомола и с ними Мария Валентиновна — Брюква.

Все четверо только что оживленно разговаривали — еще за дверью были слышны их голоса, — а когда вошла Айка, замолчали.

— Проходите, Сусан-н-нина, мы вас ждем, — сказала Мария Валентиновна.

Обычно Айкину фамилию все произносили так, что слышалось просто Сусанина. Одна Мария Валентиновна выговаривала четко, до того четко, что даже не два «н» слышалось, а чуть ли не дюжина.

Айка села на стул, чинно положила руки на колени. Интонации в голосе Марии Валентиновны не предвещали ничего хорошего, но Айка не помнила за собой никакой провинности и смотрела в глаза учительницы безмятежно. Брюкву раздражал этот взгляд. Она поджала губы и требовательно взглянула на ребят, которые держались неловко, будто не они были членами комитета, а их самих вызвали сюда для разноса.

— Что же вы молчите?

Коротышка Вася Филимонов, Айкин одноклассник, встал, возвел глаза кверху, словно его вызвали отвечать, а он не знал вопроса. Вообще-то, такого с ним никогда не случалось — Вася был отличником. Айка ждала.

— Тут у нас… Мы обсуждали… — замямлил Филимонов, отводя глаза от вопрошающего Айкиного взгляда. — Одним словом, на тебя поступил сигнал, что ты в церковь ходишь, — выпалил Вася и сам отчаянно покраснел.

Теперь все смотрели на Айку, казалось, перестали дышать.

— Что же вы молчите, Сусаннина? — не вытерпела Мария Валентиновна.

— А что я должна говорить? — спросила Айка. — Почему вызвали меня, а не доносчика?

— Что?! — поразилась учительница.

— Ну, ты не права… — через стол по-свойски обратился к Айке Филимонов. — Никто не доносил. Просто, он разговаривал в коридоре, а Мария Валентиновна услыхала и спросила, правда ли это, — то есть, правда ли, что ты ходишь в церковь? — и он подтвердил. Он ведь и сам один раз был с тобой. Так что ты зря…

— Вот как! — Мария Валентиновна смерила Васю Филимонова уничтожающим взглядом. — Не хватало, чтобы мы перед ней оправдывались. Если бы Селегин пришел в комитет и сказал об этом прямо, я назвала бы его поступок благородным. Вы в самом деле посещаете церковь? — Мария Валентиновна впилась в Айку.

— Посещаю, — вызывающе сказала Айка. — И никому до этого нет дела. А подслушивать чужие разговоры грязно, — выпалила она в лицо учительнице и вскочила.

— Сусаннина! Немедленно вернитесь, — вслед ей крикнула учительница.

На улице Айку догнал Вася.

— Ну, ты и даешь! — набросился он. — Тебя за язык дергали. Брюкве грубить. Ты что не знаешь ее… Ну покаялась бы, сказала бы, что больше не будешь. Или отперлась. Знаешь, какую историю она поднимет. И какого черта тебе понадобилось в церкви! Ты что в