Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Кончалось это обычно тем, что тетя Нюра, обессилев, начинала причитать, дядя Костя обнимал ее за плечи, уводил в избу, усаживал на табуретку и утешал, а то и сам пускал слезу.
Девчонки тянулись за родителями в дом, какое-то время с жалостью смотрели на них и, убедившись, что все обошлось, убегали на улицу. Потом тетя Нюра направлялась в поликлинику — мыть полы. Дядя Костя провожал ее.
Дом Исуповых своим видом напоминал фонарь или скворечник. Крыша вместе с козырьком-карнизом и небольшим круглым чердачным окном сунулась вперед, и вид у дома был такой, будто он прислушивался к чему-то, наклонив голову, или заглядывал себе под ноги, на завалинку. Окна без наличников с выносившейся под подушками берестой, не занавешенные шторами или подшторниками, открыто глядели на улицу, на железнодорожную линию, на мир. Они так же открыто позволяли людям, проходившим мимо, заглядывать в нутро дома.
Построек и пристроек возле исуповского дома не было. В просторной ограде, — а дядя Костя говорил о ней: «У меня ограда до Ленинграда!» — в дальнем ее углу некрутой насыпью возвышалась куча дров, колотых и неколотых.
Огород у Исуповых был загорожен по-чудному: в изгороди были доски, жерди и дверные полотна, заменявшие целые звенья. Местами городьба эта кренилась, а то и вовсе падала. Костя-околыш, заметив провал в огороже, плевался, выразительно сокрушался и кликал тетю Нюру. Они сообща отыскивали в куче сваленных дров бревешко, жердь или толстую доску и подпирали завалившееся прясло…
Порядка в огороде у Исуповых не было. Овощи и картошка росли буйно, часто вперемешку — репа с морковью, лук с чесноком, — а то и само по себе. Межи возле изгороди к середине лета густо зарастали конопляником, и воробьишки там содомили с утра до ночи. Лизка и Танька еще до посадки вооружались лопатами, выбирали в огороде место на свое усмотрение, делали гряды и сеяли на них цветы: ноготки, мальвы, красотку и мак. Цветы эти иногда всходили и даже расцветали, иногда, угодив под морковь или под картошку, перекапывались и захоранивались глубоко в землю, навечно.
Особенно родились у Исуповых бобы. Это было известно всей улице. Если дядя Костя бывал в хорошем настроении, он выходил на крыльцо, минуя единственную ступеньку, шагал сразу на землю и отправлялся в огород, выговаривая песню:
Ус-те-лю т-ваи-и сан-ки кав-ра-ми!
В гр-р-ривы конс-кия л-ленты вплету-у!
Пра-ле-чу, пр-р-раз-ве-ню бу-бен-ца-ми
И те-бя на-а ле-ту под-хва-чу!
Спустя время с этой же песней дядя Костя появлялся во дворе. Одной рукой он придерживал раздувшийся, отяжелевший подол рубахи, набитый бархатисто-зелеными толстыми стручками, другой подзывал нас, ждал, пока мы замрем перед ним, и с довольным видом отпускал подол рубахи.
Мы не теряли времени, с прищелком переламывали мясистые бобовины, выколупывали из них желто-зеленые, а то уж начавшие лиловеть бобы, уплетали за обе щеки.
Дядя Костя весело наблюдал за нами, долгим взглядом задерживался на Лизке, вздыхал и уходил в избу.
Я про себя тоже всегда восхищалась Лизкой и завидовала ей. Слушая песню дяди Кости, я все чаще думала о том, что как только Лизка вырастет, ее непременно подхватит на лету какой-нибудь молодец и умчит по степным дорожкам вдаль, в богатые хоромы…
«Меня-то никто не подхватит, — с печалью думала я тогда. — Ростом мала, видом неказиста. И вообще во мне ничего такого нет».
Слово «неказисто» часто говорил отец. Некрасиво, некрепко, невелико, несмело, небогато он выражал одним словом — «неказисто». Так и я — неказиста.
А Лизку подхватят — это точно! Вон какие здоровенные у Лизки глазищи: серые, в мохнатых ресницах. Кожа на лице тонкая, гладкая, смуглая, волосы темные да такие густущие и длинные, ни у кого из наших девчонок таких нет, нос маленький, ровненький, с тоненькими ноздрями, как у дяди Кости. Лизка, наверное, и не знает, какая она красивая… И сама Лизка смелая и справедливая.
У Лизки хороший голос. Дядя Костя любил, когда она пела. Но слушал он Лизкины песни с тревогой: будет ли его дочь счастливая — уж больно певунья. Тетя Нюра считала это дурной приметой — злосчастной, значит, уродилась.
Танька совсем другая — на мать похожа, такая же широкоскулая, с острыми карими глазами. Густые, огненно-золотистые волосы ее тетя Нюра заплетала в толстую косу, и она, как топорище, билась на худенькой Танькиной спине.
Таньку дядя Костя, кроме как рыжей, никак не называл. Тетя Нюра из-за этого очень переживала и даже плакала. Сама Танька — девчонка как девчонка, никогда ни с кем не ссорилась, а с Галкой нашей ее было вообще водой не разлить. Я о лучшей подруге, чем Лизка, даже мечтать не могла.
Так и жили. Тетя Нюра, что бы ни случилось, шла к нашей матери; сестры чуть что — бежали к нам.
Газовый платок
Этот день рождения будет у меня особенный! Мне исполнится восемь лет, и через неделю после него я пойду в школу, в первый класс!
А пока жизнь в нашей большой семье идет как обычно. Мы играем, занимаемся, кто чем, помогаем родителям, делаем посильные дела, как-то незаметно, сами по себе распределившиеся между нами: кому стирать, кому полы мыть, воду носить, дрова, в ограде и в стайке чистить — играть с малышами — Нинкой да Васюткой — водиться.
И все-таки оживление наблюдалось в поведении и разговорах братьев, сестер и даже родителей перед днем моего рождения. И на улице тоже. Когда ближе к вечеру мы своей компанией ребятишек собирались у нас в ограде или на поляне перед домом Верки Князевой, говорили о том о сем, спорили, в какую игру играть — в прятки или в лунки, ребята то и дело шушукались друг с дружкой, то Генка Стрижов что-то горячо шептал на ухо нашему Леньке, то Лизка подсаживалась к Верке или к Галке, бесцеремонно растолкав малышню. Я иногда ловила на себе их заговорщические взгляды и переживала всякий раз по-разному. То мне казалось, что они сговариваются насчет подарка для меня, и у меня от любопытства, от счастливых предположений щекотало спину, руки сами собой мяли, тискали, разглаживали на коленях платье, а в животе сладко холодило. В другой раз — обжигала обидная мысль: что-то они затевают против меня, может, в игру не возьмут, обзываться начнут. Иногда этих, обидных, как мне казалось, взглядов я не выдерживала, убегала, пряталась в чулане за ларь и выдавливала из себя слезы, жалела себя, мысленно с укором спрашивала ребят, каждого в
