Эдуард Лимонов - Апология чукчей

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105

Бумага была, как тогда говорили, папиросная, текст на ней, напечатанный на машинке, был едва различим.

— Вы, говорят, перевертыши пишете? Борька говорил.

— Да, в тюрьме пристрастился… Гимнастика для ума. Баловство… За Чехословакией следишь? «Хронику» читаешь?

— Что за «хроника»?

— «Хроника текущих событий». На! Прочтешь. Спать пора. Рассвет скоро.

Он сунул мне в руки еще стопку измятых бумаг. Убрал все предметы с тахты. Снял с нее плед. Улегся. Накрылся пледом. Красно-черный плед был коротким. Босые ноги торчали. И борода с другой стороны.

В следующую ночь он не пришел. Появился в последующую. Марченко я прочитал и был дико зол на него за то, что он мне «это» подсунул. Я всё время думал о том, что прочел. Книга таки оказалась страшной.

На его вопрос, какое у меня впечатление, я сказал:

— Жуть. Мрак. У нас на Салтовском поселке многие сидели. Они такого не рассказывали. Это что, всё правда?

— Я Толика знаю. Всё правда. Встряска полезна. Чтоб знал, в какой стране живешь. Тебе лет двадцать?

— Двадцать пять.

— Еще не поздно, точнее, самое время. А то вы все, поэты, в своем соку варитесь.

Сквозь толпу времени вижу себя, длинноволосого молодого человека, стоящего у притолоки двери. Чернобородый Володька сидит (всегда босиком) на тахте. На нем простая темная рубашка либо черный видавший виды пиджак. Мы дискутируем. Я нападаю. Он спокойно отвечает. И переделывает меня на свой лад. Меньше года я прожил в Уланском у Кушера. Вселился в конце лета 1968-го, выселился поздней весной 1969-го. Тогда моим всеподавляющим занятием, моей страстью, моей темой были стихи. А чернобородый революционер, влезая в мой мир через окно, смущал меня и испытывал и истязал другим миром. Я оборонялся и не хотел. Он сбавлял тон и, смеясь, рассказывал, как только что вместе с его другом Пашей (Литвиновым) они ушли от «гэбэ» подворотнями.

— Не знают, что там есть сквозной подъезд. Может, до сих пор стоят! — хохотал он.

Кушер сказал мне, что Володька — племянник знаменитого эсера-террориста Гершуни. Я видел, что Володька — достойный представитель своей семьи. Ему было тогда тридцать восемь лет, он уже успел к тому времени отсидеть лет семь. Тюремные годы опростили и огрубили его, я был юноша, а он — сильный, несломанный, жесткий, принципиальный мужик. У него были яркие, что называется, «сверкающие» глаза.

В ту осень все спорили о Чехословакии. Я считал, что «мы», советские, правильно вошли туда только что.

— Эд, тебя гоняют с квартиры на квартиру, как зайца! Ты мне вчера рассказал, как вы сбежали с Анной из квартиры на Открытом шоссе, потому что к соседям пришли гэбэшники и потребовали, чтобы соседи стучали на вас, вынимали из мусорного ведра твою использованную копирку. Ты хочешь жить так всегда, бегать? В чем ты виновен? Ни в чем! Прописки не должно быть, люди должны жить свободно. А свобода наша начинается в Чехословакии… Если мы подавляем чешскую свободу, то наше освобождение не наступит никогда. Нельзя закрывать глаза!

Из-за него я прочел все первые выпуски «Хроники текущих событий», карманы Володькины были всегда набиты «Хроникой». Разделы «В тюрьмах и лагерях», «Аресты, обыски, допросы» окрашивали действительность в мрачные тона. Я противился этому, я даже бывал рад, если он вдруг не появлялся несколько суток. За это время я успокаивался, писал стихи, пил вино и водку с поэтами-СМОГистами. Но если его долго не было, я чувствовал неполность жизни. Когда он появлялся наконец, я сам спрашивал его:

— Новой «Хроники» нет, Володя?

Он, довольный, улыбался и извлекал из бесчисленных карманов комки папиросной бумаги.

— Что, прикипел к информации?

Поздней весной 1969 года я выехал от Кушера. Пора было и честь знать. Бесприютных приятелей у Кушера был не я один. Не знаю, достался ли Володька по наследству новым жильцам Кушера, помню только, что в октябре 1969-го мы узнали, что Гершуни арестовали. Наказание он отбывал в Специальной психиатрической больнице в городе Орле. Тогда у карательной машины КГБ стало модным «лечить» диссидентов в психушках. Володька подвергся насильственному лечению, ему кололи аминазин и галоперидол. Когда он вышел из-за решетки в октябре 1974 года, меня уже не было в России, я в это время уже жил в городе Вене. Знаю, что в следующий раз революционера арестовали в 1982 году. Сидел он в Казахстане где-то, вышел в перестройку в декабре 1987 года, а умер в Москве в 1994 году.

Когда меня арестовали в 2001-м, в апреле, я вошел в камеру № 24 тюрьмы Лефортово и немедленно вспомнил о нем. Ровно тридцать три года понадобилось, чтобы я вдруг почувствовал глубокую связь с этим человеком, который искушал меня в моей юности нашим страшным и страстным русским миром. «Нельзя закрывать глаза, Эд!»

Грабители

Накануне Нового года они пошли резать сумки. Кот, Эд и Гришка. Гришка был самым младшим из них, но самым высоким и самым наглым. Он беспрестанно курил папиросы, плевался, сморкался и был вечно простужен. Еще он был сутул, как складной ножик, и только что освободился из колонии для малолеток.

Кот был парнем с технической жилкой, он пылко мечтал стать Большим Вором, но физически на роль Большого Вора не годился, был удручающе невысокого роста и несерьезно конопат. Свой физический недорост он компенсировал склонностью к придумыванию и изготовлению орудий воровского труда, всяких отмычек и открывалок.

Эд был худощавый подросток романтического склада, он писал стихи. Отец его был на самом деле «мусор», хотя и носил военную форму. Эд своего отца стеснялся, но Кот и Гришка знали, что его отец мусор, и им было всё равно, что отец Эда служит в конвойных войсках. Стоял мороз, и очень крепкий мороз, какой нередко бывает под Новый год в Левобережной Украине, когда висит большая луна и воздух как лед царапает щеки. Снег скрипел под ногами, потому что был в состоянии превращения в лед.

На срезание сумок они вышли с ножницами и палками, изготовленными Котом. Правильно собранные палки и ножницы собирались в такую рогатку многометрового роста, могущую дотянуться вплоть до третьего этажа. Достаточно, чтобы подрезать сумки и авоськи с продуктами и напитками, вывешенными обывателями из форточек.

Они совершали такие походы перед каждыми праздниками. Обыкновенно добыча была богатой: колбаса, сыр, рыба, водка и вино. Обыватель запасался на праздники лучшими из возможных продуктами и, чтобы продукты не протухали, вывешивал, идиот, свои продукты «за окно». Так говорили тогда: «возьми за окном». Ну, там, если сын-подросток просил есть, мать отвечала стандартным «ешь котлеты, возьми за окном».

Сегодня им не везло. Они срезали только одну жидкую сумку и в ней замерзшие до степени каменистости жалкие сардельки. Их даже резать оказалось невозможным, не то что жевать.

Повозившись с сардельками, грязно ругаясь и отплевываясь, Гришка еще и шумно сморкался; они поняли, почему им не везет. Мороз был такой сильный, что обыватели благоразумно убрали свои сумки и авоськи с продуктами из «за окна». Правильно решив, что продукты вымерзнут.

Они стояли у недостроенного никогда стадиона, в тени недостроенных никогда ворот, и ругались так плохо и так негативно, как только могут материться замерзшие подростки. Воспроизводить их ругательства нет нужды, поверьте, это были очень грязные ругательства.

— Я понял, парни, — сказал вдруг Гришка; это «парни» было его речевой характеристикой, он привез «парни» из колонии. — Я понял, не только мороз, не один мороз. Настали новые времена, козье племя накупило себе холодильников. Они теперь хранят продукты в холодильниках.

— Ну не все же? (Кот)

— Не все, но всё большее количество. (Гришка)

— Мать иху! (Эд)

— Иху мать! (Гришка)

— Дальше ходить нет смысла. (Эд)

— Грабанем кого-нибудь? (Гришка)

— Чем? (Эд)

— Есть чем (Кот). Я выкрасил пушку. Высохла…

— Она всё же деревянная (Гришка), вес не тот. Ты ему в плечо, а он чувствует, что нужной тяжести нет. Несерьезно.

— А нужно давить сильно (Кот). Сверху вниз. Клиент будет чувствовать давление и примет его за тяжесть железа.

— Ты бы лучше усилил его железом. (Эд)

— А я усилил (Кот). Гирьку распилил и вмонтировал в ствол и рукоять.

— Дай! (Гришка)

Выйдя из темноты под воротами, подростки рассматривают муляж пистолета ТТ, сделанный Котом с пистолета отца Эда, мусора.

Одеты они жалко, Эд и Гришка в затрепанные пальтишки, Кот в черной фуфайке, на буйных головах подростков старенькие потертые шапки. Эд донашивает отцовские брюки с невыпоротым багровым кантом войск МГБ. У Гришки залатанные поверху ботинки, что свидетельствует о совсем уж бедности. У него только мать, да и то глухонемая, работает уборщицей. Гришке тринадцать лет. Коту и Эду по пятнадцать, но Гришка по развитию выше их. Он много читает и побывал вот в колонии для малолеток. Одевались после войны, впрочем, все плохо, потому тогда сплошь и рядом «раздевали» зазевавшихся поздних прохожих, одежда стоила дорого. Пальто носили десятками лет. Война ведь только что кончилась. Все ходили по улицам бедными, как персонажи Диккенса или Достоевского.

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 105