Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев

следы. Небольшие: то ли женские, то ли подростковые. Это свидетели. Мы их как раз и искали, пока не наткнулись на вас. Не знаешь, Лукич, кто бы это мог быть? – спросил старший опер.

– Не знаю, – сказал Сергей Лукич. – А если бы даже знал, все равно не сказал бы.

– Почему? – Старший опер опасался такого поворота разговора. Он знал психологию этих таежных жителей, которые не любили людской суеты, наплыва людского, вмешательства в их жизнь, предпочитая самим разбираться даже в таких делах.

– Лукич, мы же вроде друзья? – попытался сгладить тупиковую неловкость старший опер.

– С Блиновым я друг, а с майором – нет, – улыбнулся Сергей Лукич.

И старший опер понял, что разговор с Лукичом закончен.

7

Двухметровые ледяные торосы, вскинувшиеся почти вертикально, словно толстое прозрачное стекло, преломляли декабрьские лучи маленького холодного солнца, которое совсем не грело, а лишь освещало суровый замерзший мир. С обеих сторон Большой реки крутые горы, склоны которых поросли труднопроходимой тайгой, подходили к самой реке, не давая путникам прохода. Свободным оставался лишь путь по льду реки.

На порогах мороз еще не в силах был сковать бьющие упругие струи ледяной воды, образуя коварные полыньи, и потому лошади вели себя настороженно, вперед идти не хотели, переступали на месте с ноги на ногу, скользя копытами и пятясь. Всадники в форменном обмундировании сотрудников НКВД, в накинутых поверх шинелей овчинных полушубках и в будёновках с большими красными звездами на лбу, на которые некоторые из бойцов умудрились натянуть малахаи из собачьих шкур, пытались удержать фыркающих коней, успокоить. Издалека из-за овчинных полушубков и малахаев всадников можно было принять за местных, но внимательный глаз различал за их спинами и длинные винтовки, предназначенные для пеших бойцов, а не короткие кавалерийские карабины и слишком громкий, не привычный для этих мест, говор.

– Может, к чёрту этих кержаков? – выругался один из них. – Вернемся после Нового года!

– Отставить разговоры! – крикнул командир отряда, на боку которого висела кобура с торчащей наружу деревянной ручкой револьвера. – Боец Матвеев, про сплошную коллективизацию слышал?!

– Так точно, – вяло ответил боец.

– А в ноябре что мы праздновали?.. Правильно, Двадцать лет победы Великой Октябрьской социалистической революции! И, когда весь советский народ двадцать лет строит светлое будущее, эта кержацкая контра не желает вступать в колхоз!

Командир свою речь закончил, развернул жеребца и легонько пришпорил его.

– Но-о-о! Пошел!

Жеребец заржал, выгнул шею и, раздумывая, очевидно, сбросить ли в отчаянии всадника, посылающего его на верную смерть, скосил на него испуганный глаз.

– Ладно, – разговаривая с жеребцом, сказал командир, – я пойду первым.

Он спрыгнул с коня и, крепко ухватив его за уздечку, пошел вперед, обходя ледяные торосы. Бойцы последовали его примеру, и караван из двух десятков вооруженных людей, ведущих за собой лошадей, растянулся по замершему руслу Большой реки…

Громко протопав по крыльцу, в избу вбежал старший сын.

– Крестятся при входе и шапку снимают, – недовольно осадил сына Онисим.

Сын стянул с головы шапку, перекрестился двумя перстами, перевел дыхание.

– Седай. – Онисим кивнул на лавку.

– Батя, они идут по реке!

– Кто? – не понял Онисим.

– Человек двадцать, с винтовками, лошадей за собой ведут!

– А лошадей-то почему ведут? – не понял Онисим.

– Так, батя, лед скользкий, еще не весь снегом покрыт, да и промоины на порогах. Животина боится.

– До нас им еще сколько топать? – спросил Онисим.

– Я-то срезал напрямки, но часа через три-четыре будут здесь, – сказал сын.

Онисим задумчиво почесал седую уже бороду, встал с лавки, упал на колени перед иконой Спаса:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Сын упал на колени рядом с отцом.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Онисим прервал молитву, сказал сыну:

– Кликай всех. Мать с девчонками в стайку пошли, брат твой дрова колет, деда с бабкой в соседней избе не позабудь.

Когда все собрались, Онисим сказал:

– Уходить бы надо, но дьявольское отродье на лошадях, нагонят – снега еще не шибко много.

– Куды нам с бабкой? – категорично спросил дед. – Поздно нам уже кого бояться, кроме Господа.

Бабка, соглашаясь с дедом, кивнула:

– Я здеся помирать буду.

Онисим посмотрел на жену.

– И я куды? С грудным-то? Далеко не уйду. – Жена прижала, покачивая, трехмесячного сынка, который, наевшись молочка, крепко спал, пока родня в избе не собралась.

Онисим с досады закашлял.

– И то верно, – произнес он. – Мы с матерью, Игнашкой и Маруськой… – Он посмотрел на трехлетнюю дочку. – Остаемся. А вы сбирайтесь – уходите. Идите до старого скита, там отогреетесь, заночуете, а оттудова топайте на Большое озеро. Люди добрые там, чай, подмогнут. Сюда ни-ни. Если шо, сам вас ссыщу. Поняли?!

Старшие дочери – четырнадцатилетняя Евдокия и восьмилетняя Пелагея, заревели, а старший сын твердо произнес:

– Я тебя, батя, не оставлю, хошь что делай.

– И я, – поддержал его сын-погодок.

– Так, отца не слушать? – вскипел было Онисим, но жена его осадила:

– Может, Бог смилует?

Онисим посмотрел на жену, сказал:

– Собирай Евдокию с Пелагеей, им еще засветло бы добраться до скита.

Трехлетняя Маруська уткнулась в материнское плечо и заревела в голос:

– Хочу с Дуней!

У Онисима что-то екнуло в левой стороне груди.

– Справитесь? – Он смотрел на старших дочерей.

– Снега немного, а бегает она быстрее меня, – улыбнулась Евдокия.

– Мать, вяленого мяса им да рыбы копченой, ну и сухарей мешок. Ну и чай, соль, спичек, котелок, топор, нож и мой карабин пусть забирают.

– Тяжесть ведь какая, – возразила жена Онисима. – Может, ружье?

– Энта тяжесть лучше сгодится. Евдокия, ты стрелять с карабина умеешь?

– Ты ж, батя, меня сам учил, – ответила дочь…

– Да, вот ишо! – Онисим встал, подошел к домовому иконостасу и, перекрестившись, снял икону Спаса. – Пуще карабина её берегите, – сказал он, протягивая икону дочерям…

Семен протер глаза и с удивлением глянул в окно. За окном стоял солнечный теплый сентябрь. Зеленые листья деревьев лишь только кое-где начинали окрашиваться в желто-красный цвет, а трава дальнего пригорка, на котором росли великолепные столетние сосны, и вовсе была зелена, как летом.

– Ну и приснится же! – сказал Семен и, вспомнив, чему его учил Лукич, зажал пальцы в фиги и произнес, глядя в окно:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!..

Когда теплым по-летнему сентябрем ночью с дальних гор,