Последний свет - Дин Кунц

— Я знала, что сегодня поеду на сёрфинг. Я оставила собаку у подруги.

— Боб. Так его зовут — это написано на мисках для еды и воды.

— Да. Боб.

— Порода какая — лабрадор?

— Да.

— Чёрный как уголь, старина Боб. Ты любишь старину Боба, да?

— Он хороший пёс.

— Может, после того как я убью тебя, я убью и его. Особенно если ты ещё раз меня унизишь — как в ресторане. Ещё покалывает?

— Нет.

— Встать и идти сможешь, когда я скажу?

— Да.

— Ладно, объясню, что тут только что было. Это был первый раунд. Это моя любимая игра. Исход не под вопросом, но мне всё равно в кайф в неё играть. Я люблю игру в три раунда. Дольше — уже скучно. У мышки есть три попытки, если они вообще чего-то стоят. Ты понимаешь, кто здесь мышка?

— Я.

— Не слишком сложно было догадаться, да? А кто выиграл первый раунд — знаешь?

— Ты.

— Я. Кот. Ты знаешь, как часто мышь побеждает?

— Никогда.

— Печально, но факт. Зато у меня ещё никогда не было мышки с острыми зубами — как у тебя.

Он встал со стула, подошёл к ней и задвинул ящик с ножами.

— Вставай, сладкая. Я провожу тебя до машины.

Ей, по нескольким причинам, совсем не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Она испытала облегчение, когда он не попытался помочь ей подняться.

Несмотря на всё, что говорил Спаркс, Макани никак не могла до конца поверить, что он действительно отпустит её.

Держа тазер в правой руке, он проводил её в гостиную, где она оставила чемодан. Она подняла его.

Как долго он был в доме, наблюдая за ней так, что она ничего не знала? Видел ли он, как она переложила деньги?

Без двадцати тысяч наличными ей пришлось бы пользоваться Visa и American Express — но она подозревала, что он найдёт способ вычислить её, если она будет расплачиваться картами. Пластиковые деньги оставляют след.

Спаркс открыл дверь, Макани вышла на крыльцо, он вышел следом. Он проводил её до машины на подъездной дорожке и смотрел, как она кладёт чемодан в багажник.

Над Тихим океаном небо украшали перистые облака — они светились багрянцем низкого солнца и были испещрены лиловыми пятнами, напоминая узоры крови и синяков, которые висели в галерее безумного сознания Рэйнерa Спаркса.

Он распахнул водительскую дверь, и когда она села за руль, сказал:

— Придумай хитрый план, девчонка. Дай мне достойный бой. Умчи подальше, поживее. Сделай это интересным. До завтрашнего утра у тебя время. Потом — раунд второй.

Она завела двигатель, и он захлопнул дверь.

Когда она выехала задним ходом с дорожки, то увидела его белый «Мерседес»-внедорожник: он стоял по другую сторону улицы, в полуквартале от дома.

Переводя рычаг с заднего хода, она увидела, как он поднялся на крыльцо и уселся в одном из кресел-качалок — будто её дом был его домом. Он помахал ей и начал раскачиваться.

Она всё ещё смотрела на него, когда вдруг он исчез. Кресло продолжало качаться.

Хотя он навязал ей свою волю, вычёркивая себя из её осознания, она не чувствовала в голове ни чужого присутствия, ни малейшего касания.

На крыльце пустое на вид кресло всё качалось. Качалось и качалось.

8

Названная в честь ветра

В двух милях от дома Макани свернула на парковку у торгового ряда. Она открыла багажник «Шевроле», затем чемодан. Обёрнутые пластиком кирпичи денег были на месте. Если Спаркс знал про наличные, он решил позволить ей их оставить — а это означало, что он уверен: найдёт её, как бы далеко она ни сбежала.

Она, наверное, сумеет уехать дальше, чем он думает, за то время, которое он ей отвёл. Скорость была у неё в имени. Родители собирались назвать её Макани ‘Олу‘олу — это значило попутный ветер, — но когда она родилась и они увидели её, они назвали её Макани Миомио — быстрый ветер. Макани Миомио Хисока-О’Брайен, носившую и девичью фамилию матери, и фамилию по браку, было трудно поймать ещё тогда, когда она ползала, а потом была малышкой, — но стоило ей научиться ходить, как она стала быстрой, как олень. Она любила бегать и выигрывала любую гонку — и пятёрки, и марафоны. Так же и с волной: каждый раз, поймав её, она мгновенно поднималась с колен на ноги, ловко вставая на старте, быстро работая корпусом, взмывая по лицу волны, чтобы резко развернуться от закручивающейся губы, потом снова ракетой уходя вниз; всегда, с пулевой скоростью, она ехала внутри пустой трубы за каскадом завитка — вылетала в открытый воздух, пока схлопывающаяся волна не захлопнула бы её, словно створки раковины.

Снова за рулём, на Прибрежном шоссе, она поехала на юг. Она не думала, что в конце концов действительно пустится в бегство. Смысла не было. Кроме того, если ей не достались Гавайи и большая семья, которую она любила, Ньюпорт-Бич был её следующим по значимости домом — местом, где она пустила корни и осторожно заводила дружбу уже больше пяти лет. Если страх вытеснит её отсюда, дома у неё больше не будет никогда: только деревушка здесь, посёлок там — город за городом по дороге в никуда.

Значит, Ньюпорт она покинет лишь временно и не поедет дальше Лагуна-Бич, следующего городка вдоль сверкающего побережья, где великолепный собачий экземпляр по имени Боб гостил на коротких каникулах у её друга по прозвищу Пого. Официальное имя друга — по свидетельству о рождении и водительским правам — состояло из трёх частей и заканчивалось римской цифрой, но с детства он отзывался только на Пого, и именно под этим именем его знало почти всё сёрферское сообщество. Кроме, — как-то сказал он, — тех, кто зовёт меня «неудачником» или «придурком», а таких, по опыту Макани, не было.

Она бы не доверила Боба никому другому. При всём тщательно поддерживаемом образе лентяя, который живёт лишь ради сёрфинга, безделья и идеального случая меланомы, Пого был воплощением ответственности. Ему доверяли всё — от детей до денег — и никогда об этом не жалели. Он подрабатывал в сёрф-магазине под названием Pet the Cat и жил с тремя другими самоназванными сёрферскими бездельниками в квартире над секонд-хендом в соседней Коста-Месе. Сейчас он присматривал за классическим прибрежным «коттеджем» для хозяина, который так любил