Маджара - Дмитрий Кунгурцев
Вышли на проселочную дорогу и увидали бегущего навстречу Епифана, который махал руками, точно мельница, и молча так, молча. И вдруг бросился мужик в кусты на другой стороне дороги.
И оттуда, откуда бежал Епифан, раздался цокот копыт. И песня. Из-за поворота показалась тройка лошадей, запряженная в сани. Мужик, сидевший на облучке, что-то напевал про степь, как ямщикам положено по их роду деятельности. Сани нагружены были мешками, на мешках сидели мужчина в распахнутом тулупе, с хорошим животом, начинавшимся чуть не от шеи, и мальчонка. За санями следовали трое всадников, вооруженных копьями: охрана.
– Погодь, проедут, тогда дальше пойдем, – шепнул Седой и присел на корточки за кустами. Улля тоже присела, опустив одно колено в слежавшийся снег: с дороги их не заметишь, а им все отсюда видать.
– Не шуми, – опять прошептал Седой. А когда обоз поравнялся с их укрытием, неожиданно толкнул ее в спину, да с такой силой, что она вывалилась на дорогу, аккурат лошадям под ноги.
– Тпру-у, – заорал ямщик, осаживая коней. Телега подалась вперед, мальчонка едва не скатился с мешков.
Улля, собравшись в комок, едва успела выкатиться из-под копыт вставших на дыбы лошадей.
– Откуда ты тут взялась?! – заорал ямщик. – Чего под копыта лезешь, курва лесная?!
Всадники, скакавшие за санями, подъехали к ней и окружили с трех сторон.
– Ты кто такая? – спросил один из них недобрым голосом. – Прочь с дороги!
– Погодите, – приказал мужчина в богатом тулупе, – не видите, что дитя перед вами. Может, беда какая стряслась.
Он слез с саней и подошел к девушке, подал ей руку, помог подняться.
– Ты, дитя, не серчай на них, – сказал он как можно приветливее, – охранники мои – дядьки суровые, всюду опасность видят. Мы в Искону едем. Ты не оттуда? Заблудилась небось? Окажи честь, садись в сани, девица.
Улля не успела и рта раскрыть, как из кустов прилетела стрела. Ямщик, хватаясь за торчавшее в шее древко, хрипя, рухнул в снег и окрасил его красным. Следующая стрела сразила ближайшего к Улле всадника, застряв у него в глазу, – Седой бил знатно. Почти тут же из кустов, с двух сторон дороги, выпрыгнули Триша с Епифаном; парень всадил охраннику копье в живот, не спасла и кольчуга, а его подельник скинул с лошади и прирезал последнего провожатого, который перед смертью успел пожалеть, что не нанялся к другому купцу.
Схватка была так неожиданна и страшна, что купец застыл в немом изумлении с округлившимися от страха глазами.
Тут показался Седой: спрыгнул на дорогу с пригорка.
– Отдавай, купец, товар, – гаркнул он, – тогда мальчонку твоего не тронем. И сам жив останешься. Только не вздумай…
Купец только кивал, он потерял дар речи, будто никак не мог поверить в случившееся. Но он был не одинок, точно так же остолбенела девушка, стоявшая среди трупов. Вот, значит, на какого медведя они охотились! Вот это что за охотнички! Не охотнички, а разбойнички!
Купец не успел больше произнести ни одного слова (последним его словом в жизни было «девица»): подошедший сзади Епифан полоснул его по горлу вострым ножичком, и купец, страшно щерясь горлом-ртом, осел в снег. Проворнее взрослых оказался мальчонка, он соскочил с саней на безлюдную сторону и что есть мочи драпанул в лес.
– Триша! – Седой повернулся к меньшому, тот кивнул и ринулся за мальчиком в чащу.
Улле тоже хотелось убежать отсюда подальше, но будто кто-то вцепился в нее мертвой хваткой, не давал сдвинуться с места. С ужасом она смотрела на Седого, а тот, улыбаясь, прилаживал за спину свой лук.
– Ты чего боишься-то, девица? – вымолвил он. – Я ж тебе сказал – не надо нас бояться. Мы охотники. Раньше были охотниками за головами, а нынче стали за купцами. Что поделать, голод не тетка. Хочешь, выбирай себе, что приглянется, в Купцовой поклаже. Тебе доля полагается, у нас все по-честному.
Улля лишь мотала головой.
– Ну, как знаешь, – махнул рукой Седой, – иди по дороге, она тебя к городу выведет, всего-то версты две до него.
Развернувшись на ватных ногах, чащобница побрела было прочь, но затем, оглянувшись на охотников за купцами, остановилась и раздельно произнесла:
– Шапку-то верните!
