Искусство правды - Василий Николаевич Осокин
И Мартирос Сергеевич круто повернулся на раскладном стульчике. Я повернулся тоже.
— Здесь поразительное богатство света, его больше, чем на других вершинах. И не удивительно, что Амбарцумян построил именно тут свою обсерваторию. Вот и я в потоках этого чистейшего света отсюда лучше вижу и понимаю мой народ, его историю, его будущее.
Мартирос Сергеевич обвел кистью пространство, как бы предлагая еще раз взглянуть на сурово и грозно громоздящиеся горы и цветущие у подножий долины с городами и селами. Потом взволнованно заговорил о Пушкине, о встрече поэта на армянской земле с телом убитого Грибоедова.
— Эта встреча произошла там, на перевале. Бессмертная комедия Грибоедова «Горе от ума» впервые была поставлена у нас, в Ереване, в 1827 году, еще при жизни драматурга, и в этом, несомненно, сказалась большая взаимная любовь и дружба наших народов. Я думал об этом, когда писал на перевале картину о последнем трагическом свидании Пушкина с Грибоедовым. В свое время я зачитывался русскими писателями, наслаждался музыкой русских композиторов, слушал гениального Шаляпина, близко знал многих прекрасных русских художников и актеров. Все их творчество, насыщенное величайшим гуманизмом и любовью к малым народам, вдохновляло меня и говорило об одном: на языке своего народа воспевай природу и людей.
— Вправе ли художник, если он действительно одарен, положить бездумно, безответственно хотя бы один мазок на картину, которую он собирается показать народу? — спрашивает Сарьян, блеснув карими глазами из-под нависших седых бровей. И отвечает: — Нет, не вправе!
Таким и запечатлелся у меня после этой встречи образ Сарьяна: рождающийся на полотне бюраканский этюд Арарата и сидящий перед ним собранный и чуть нахмурившийся художник с нацеленной кистью. Человек, неустанно работающий с полной ответственностью за каждый свой шаг.
Мы много еще говорили в тот день. Мне было важно выяснить, как смотрит Сарьян на проблему советского пейзажного искусства. Ведутся споры: что такое пейзаж в советском изобразительном искусстве? Только ли это оптимистическое отношение художника к природе, выявление ее богатых и радостных, весенних и солнечных мотивов, или это виды преобразованной, покоренной нами природы, с приметами времени— тракторами, самолетами, новостройками?.. Многие вообще отрицают советский пейзаж как нечто обособленное. Существует ли, в самом деле, он?
— Да, существует! — воскликнул Сарьян. И, подумав, заметил: — Вопрос этот чрезвычайно серьезный. Я могу судить о нем только по своей творческой практике. Конечно, раскрытие жизнеутверждающих черт родной природы, что, впрочем, было и в творчестве лучших старых мастеров, — характерная особенность нашего пейзажа. Так же как и то, что вы называете приметами времени. Но искусство, в том числе и пейзажная живопись, не поверхностное, зеркальное отражение действительности, а полная отдача себя, своего разума и сердца тем светлым и прекрасным народным идеалам, которые побеждают, преодолевая на своем пути все преграды. Ярко освещенная пылающим солнцем природа, а в ней человек труда, созидающий счастье народное и тем самым превращающий живительную силу солнца во всечеловеческое достояние, — вот главная тема всего моего творчества.
МУЗА ГНЕВА
В один из апрельских дней 1930 года по улицам Москвы двигалась огромная траурная процессия. Столица хоронила Владимира Маяковского.
Среди провожавших поэта было особенно много молодежи, комсомольцев. Это те, кто любил стихи Маяковского, те, кого пламенная поэзия «агитатора, трибуна, главаря» вдохновляла на труд и на творчество.
За гробом любимого поэта шагал и восемнадцатилетний студент ВХУТЕИНа (Высшего художественно-технического института) Борис Пророков.
Медленно движется процессия под звуки похоронного марша. По временам скорбное шествие задерживается... и потом снова течет, торжественное и величавое.
На перекрестке — книжный киоск. Пользуясь задержкой шествия, Пророков подходит к киоску. Его зоркий глаз тотчас же выискивает брошюру со стихами поэта.
Снова и снова художник-комсомолец пробегает знакомые строки, отзывающиеся глубоко в сердце. На какое-то мгновение слова обретают образы, но тут же, подавленные скорбной и торжественной мелодией, как бы растворяются, исчезают.
Они обретают грозную силу потом, когда художник остается наедине с ними и вновь переживает это незабываемое шествие. Позднее на свет появляются острые графические рисунки Пророкова, полные гражданского пафоса, так присущего боевой поэзии Маяковского.
Во ВХУТЕИНе Пророков занимался под руководством выдающегося карикатуриста Д. С, Моора. В одной из статей об искусстве Пророков так вспоминал о своем учителе, о его требованиях к мастерству:
«Моор рисовал Днепровскую плотину, он был сосредоточен и, отрываясь от рисунка, подолгу над чем-то задумывался. Закончив рисунок, он воскликнул:
— Наконец-то! Наконец-то мне удалось найти выражение падающей воды. Несколько раз пробовал, и вот только сегодня это вышло.
Моор и у других художников ценил образность графического языка. Показывая мне книгу гравюр Франса Мазерееля, он остановился на одном листе и с восторгом сказал:
— Как сделана трава, черт побери! Чувствуется дуновение ветра.
Он был предельно требователен и к содержанию, и к форме. Казалось, что угодить ему было невозможно. Нужно было остро видеть, и не так, как видели до тебя, а так, как именно тебе дано видеть твоей природой и твоей судьбой».
Но кроме учителей — Маяковского и Моора, Пророкова воспитывала героическая эпоха первых пятилеток, беззаветные трудовые подвиги миллионов советских людей на благо родины. Молодому художнику хотелось правдиво отобразить эти подвиги. Публицистическая графика Пророкова, высокая по мастерству, получила признание наших зрителей еще до Великой Отечественной войны.
Прихотливая воинская судьба забросила его на пустынный полуостров Ханко. Про такие места «как вспомнишь, так сердце болит», поется в песне. В старину полуостров Ханко назывался Гангутом. Наши бойцы читали про победу Петра I у Гангута в Северной войне, и это воспоминание придавало силы нашему окруженному гарнизону, порождало желание приумножить подвиги предков.
Под непрерывными бомбежками в подвале разрушенного дома регулярно, как и все фронтовые многотиражки, издавалась газета «Красный Гангут». Как-то в газете появился новый отдел «Гангут смеется», созданный молчаливым и скромным офицером Пророковым. В каждый номер он давал все новые и новые рисунки. Бойцы хохотали над незадачливым, битым не раз врагом. И врагом обреченным. Пророковские рисунки убеждали их в этом.
Барон Маннергейм обратился к гангутцам с требованием сдаться. Воины, конечно, тут же вспомнили картину Репина «Запорожцы», ответ турецкому султану. Художник Борис Пророков и поэт Михаил Дудин сочинили «ответ Маннергейму». Прикрепив листовки со смехотворным рисунком и едким текстом к стрелам, солдаты
