Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Короля-Рыбака. Король – хранитель Грааля, он черпает в нем силы, но у него есть незаживающая рана. Пока она не затянется, королевство не сможет объединиться. В итоге является Галахад и исцеляет Короля наложением рук. В других версиях легенды это делает Персиваль.

Рана – это символ, однозначно истолковать его невозможно. Она может оказаться ключом к пониманию того, что означает быть человеком. Это мучительно, но в то же время ценно.

Отметим, что рана очень близка к дару: раненый получает отметину, буквальную и символическую. Рана – это знак отличия. Даже у Гарри Поттера есть шрам.

Фрейд присвоил миф об Эдипе и превратил его в историю о сыне, убившем отца и возжелавшем мать. Но это еще и история приемного ребенка, а также история про рану. Мать Эдипа, Иокаста, проткнула ему лодыжки гвоздями, сбив их вместе, чтобы он не мог уползти, а потом оставила умирать[31]. Он спасся и вернулся, чтобы убить отца и жениться на матери, не узнанный никем, кроме слепого пророка Тиресия, – тот случай, когда одна рана признает другую.

Отречься от того, что принадлежит тебе, невозможно. Даже если и попытаться, оно всегда возвращается с жаждой расплаты, мести, а может быть – и примирения.

Возвращения не избежать. Рана поведет тебя по следу. Следу крови.

Такси подъезжает к дому, и тотчас начинает идти снег. В период безумия мне снилось, что я лежу ничком на льду, а подо мной, рука к руке, губы к губам, лежу другая я, пойманная в ледяную ловушку.

Я хочу разбить лед, но готова ли я себя ранить?

Стоя под снегом, я перебираю в голове все развилки моего прошлого. Мне было суждено оказаться здесь.

Рождение – это рана, с какой стороны ни взгляни. Ежемесячное кровотечение наделялось магическим смыслом. Младенец протискивается на свет, разрывая тело матери, его крошечный череп податлив, незамкнут. Ребенок – это исцеление и открытая рана одновременно. Утрата и обретение.

Падает снег. Вот она я. Утраченная и обретенная.

* * *

Кажется, я узнаю ту, что сейчас стоит рядом со мной, словно незнакомка. Это любовь. Возврат или, вернее сказать, возвращение, имя которому – «утраченная утрата». Я не смогла разбить лед, отделявший меня от меня самой, но сумела растопить его, пусть мне и пришлось утратить твердую опору и чувство земли под ногами. Пережить неконтролируемое слияние с тем, что казалось полным безумием.

Всю жизнь рана была для меня точкой отсчета. Исцелиться означает распрощаться с определяющей меня идентичностью. Но исцеленная рана не исчезнет: шрам останется навсегда. По шраму меня всегда можно будет узнать.

Точно так же, как и мою мать: она тоже была ранена и ей точно так же пришлось строить свою жизнь вокруг выбора, совершать который она не хотела. И сейчас, вот с этого самого момента, – кто мы друг для друга? Как мы связаны? Мы – мать и дочь? Или нет?

Миссис Уинтерсон победоносно несла свою рану. Подобно средневековым мученикам, с выколотыми глазами, истекая кровью во имя Иисуса, она тащила свой крест всем напоказ. Страдание было смыслом ее жизни. Если бы вы спросили: «Зачем мы здесь?» – она бы ответила: «Чтобы страдать».

В Конце Времен жизнь может быть лишь чередой утрат.

Но другая моя мать потеряла меня, а я потеряла ее, и другая наша жизнь превратилась в ракушку на морском берегу, хранящую эхо морского прибоя.

Кем же тогда была женщина, что пришла в наш сад много лет назад, обидела и разозлила миссис Уинтерсон, а меня отправила в полет через весь коридор так, что я приземлилась уже в другой жизни?

Может, это была мама Пола, безгрешного невидимого Пола. А может, я всё выдумала, но мне так не кажется. Что бы ни случилось в тот жестокий день, события эти связаны со свидетельством о рождении, которое оказалось не моим, связаны с целой чередой последующих лет, которые привели к тому, что я открыла шкатулку – тоже своего рода судьба, – где лежали документы, подтвердившие, что у меня было другое имя, и оно было вымарано.

Я научилась читать между строк. Научилась видеть то, что скрывается по ту сторону образа.

Вспоминаю еще один эпизод из жизни в мире Уинтерсонов: на стенах у нас висела коллекция акварелей в викторианском стиле. Миссис У. унаследовала ее от матери и хотела украсить дом, как делают в обычных семьях. Но поскольку она была категорически против «кумиров и идолов» (см. книги Исход, Левит, Второзаконие и пр.), то вышла из ситуации, развесив картины лицом к стене. Нам досталась коричневая бумага, клейкая лента, стальные шляпки мебельных гвоздиков, пятна акварельной краски и бечевка. Так видела жизнь миссис Уинтерсон.

– Я взяла твою книгу в библиотеке, – сказала Энн, – еще до того, как ты мне прислала экземпляр, и призналась библиотекарше: «Это моя дочка». – «Что-что? – переспросила она, – это для вашей дочки?» – «Нет! Джанет Уинтерсон – это моя дочь». Я тобой так горжусь.

1985 год. Телефонная будка. Миссис Уинтерсон в головном платке и в ярости.

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – и я думаю: «Почему ты мной не гордишься?»

Короткие гудки – еще одна монетка в монетоприемнике – «Впервые в жизни мне пришлось заказать книгу на вымышленное имя!»

Счастливый конец – не более чем пауза. Есть три вида больших финалов: месть, трагедия и прощение. Месть и трагедия зачастую идут рука об руку. Прощение искупает прошлое. Прощение дает возможность шагнуть в будущее.

Моя мать попыталась отбросить меня подальше от собственных бед, но я приземлилась в таком невероятном месте, какое она себе и вообразить не могла.

Покинув ее тело, оставив позади единственное, что было мне знакомо, я продолжила уходить снова и снова до тех пор, пока не оказалось, что последний побег, который мне осталось совершить, – это побег из собственного тела. Но на свете существует прощение.

Вот она я.

Больше никуда не ухожу.

Я дома.

КОДА

Садясь за эту книгу, я понятия не имела, что у меня получится. Я писала ее здесь и сейчас, рассказывала о прошлом и двигалась в будущее.

Я не знала, что почувствую, когда отыщу свою мать. Я до сих пор не могу это описать. Но совершенно точно могу сказать, что воссоединение в стиле телевизионной мелодрамы, овеянное розовой дымкой счастья, – неправда. Нашему обществу следует писать истории об усыновлениях иначе.

Зачастую, найдя свою биологическую семью, люди испытывают разочарование. Некоторые жалеют, что начали поиски. Другие и вовсе не ищут, потому что боятся того, что может открыться. Они боятся того, что могут почувствовать – или, что еще хуже, – того, чего они почувствовать не смогут.

Мы снова встретились с Энн за ланчем в Манчестере – на этот раз вдвоем. Я была рада с ней повидаться. У нее, как и у меня, быстрая походка, и она всё время поглядывает по сторонам, словно собака – бодро, настороженно и внимательно. У меня та же привычка.

Она немного рассказала мне об отце. Он хотел забрать меня к себе.

– Я бы ему тебя не отдала. Уж на что мы бедствовали, но у нас в доме хоть полы были деревянные.

Мне это нравится, и я смеюсь.

Потом она рассказала, как работала на фабрике «Раффлз» неподалеку отсюда. Владельцами фабрики были евреи, на ней производили сукно и габардин для «Маркс энд Спенсер».

– В то время всё делали здесь, в Британии, и качество было что надо.

Она рассказывает, что все и каждый – богач и бедняк, были у них дома деревянные полы или нет, – носили одежду, сшитую на заказ, потому что вокруг было полно швейных мастерских, пошив стоил недорого, а с тканями в Манчестере проблем не было.

Ее начальник, старик Раффлз, подыскал для нее дом