Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

мной без всякого смысла. А тут вдруг я работал быстро, легко, и меня хвалили, без чего ощущение найденного места было бы для меня невозможно”.

Он вспоминал то время с удивительной точностью: “Я слишком много помню о Радиоцентре тех дней – и сбиваюсь. О тех днях слишком много помню. Словно только что пришёл я в Дом радио, в дом потемневший, озабоченный, но живой. В первые дни моих посещений ещё я заходил с Макогоненко в буфет. Там давали какой-то салат и без карточек. А потом жизнь в столовой замерла”.

В это же время в конце июня Союз писателей направил в Радиокомитет и Ольгу Берггольц, с которой Шварц был шапочно знаком ещё по редакции Маршака. Радиокомитет находился на углу Итальянской и Малой Садовой, неподалеку от Невского проспекта. Отдел, в котором они стали работать, возглавлял Яков Бабушкин, а редактором (и военкором) был молодой филолог Юрий Макогоненко. Он же давал Ольге Берггольц и Евгению Шварцу редакционные задания.

Ольга выступала по радио с агитационными стихами, а в своём дневнике писала горькие и беспощадные слова о ходе войны.

22 августа 1941. Ровно два месяца войны. В этот день, два месяца назад, мы о ней узнали. Какой суровый подъём был, как все надеялись… А сейчас – уныние, упадок, страх.

Мы проигрываем войну – это ясно.

Мы были к ней абсолютно не готовы, правительство обманывало нас относительно нашей “оборонной мощи”. За восемь лет Гитлер сумел подготовиться к войне лучше, чем мы за 24 года [100].

“Горести и беды, что несла она, были просты и чисты”, – писал о ней Шварц. С первых же дней работы в Радиокомитете началось их сближение. Он, конечно же, видел и её советскость, и прямолинейность, но более всего ценил в ней правдивость и порядочность. Он умел смотреть вглубь – и видеть самое главное в человеке.

Один за другим с первых же дней войны гибли их молодые товарищи: писатели, критики, литературоведы. Многие из них попали в окружение возле Таллина, куда была направлена часть Ленинградского отделения Союза писателей.

В августе 1941 года немецкие войска замкнули вокруг Таллина кольцо. Советское командование приняло решение эвакуировать Балтийский флот и десятки тысяч людей морем в Кронштадт и Ленинград. Переход проходил по минным полям и под постоянными налётами авиации. Из более чем 200 кораблей погибло около трети, вместе с ними – по разным подсчётам, от 10 до 15 тысяч человек. Гибли военные, гражданские, беженцы, в том числе и группа писателей, отправленных работать в армейских газетах и политотделах. Немцы отрезали от суши и вытеснили в залив огромное количество людей, тысячи военных погибли на берегу и утонули в холодном море. Среди них были и недавно отправленные туда ленинградские литераторы. Многие из тех, кто ушёл с морским конвоем, также погибли в результате встреч кораблей с минами.

“И вот теперь Марк Гейзель погиб. Утонул Орест Цехновицер, и кто-то видел с корабля, как он тонет, – вспоминал Шварц. – Тощий, с длинной шеей, крупным ртом, высокий, занимающий своё место уверенно и неуступчиво. Он готовил книгу о Достоевском. И вот погиб. Утонул Князев, тихий и внимательный. А мы выслушали это и приняли к сведению. Тоска первых дней войны начала проходить. Мы оравнодушели. То, что первым погиб Левушка Канторович, самый здоровый, жизнелюбивый и жизнерадостный среди нас, показалось особенно зловещим… Тот удар, причинивший почти физическую боль, с какой услышал я о его смерти, заменился унылыми тычками, словно тебя, связанного, в сотый раз бьют мимоходом чем попало. … Мы притерпелись. Вся моя жизнь привела к одному печальному открытию: человек может притерпеться к чему хочешь. Просто удивительно, что может он принять как должное, где ухитрится дышать… И чем. И в конце концов перестать удивляться, что живет подвешенный за ногу к потолку, в крови и навозе. Война вдруг стала нормой. Во всяком случае, мы разговаривали и даже шутили. А когда работа на радио пошла, то и смертная тоска моя стала рассеиваться понемножку. Я боюсь, что ангел-хранитель отнимал у нас то одно, то другое чувство, чтобы мы прожили положенное нам время. И на том свете, когда вернутся эти сбережённые чувства, нам придется поплакать…”

Погибали близкие люди. Ольга Берггольц спасалась тем, что всё глубже уходила в работу на радио, на этом трагическом фоне у неё всё больше разгорался роман с Юрием (Георгием) Макогоненко.

А тем временем в доме оставался больной эпилепсией муж – Николай Молчанов, которого она тоже любила. Он был филолог, ученик Гуковского. Они вместе прошли через страшные потери – гибель дочерей, её арест, возвращение на волю. Потом она выходила из послетюремной депрессии. В начале войны Молчанов ушёл добровольцем в ополчение, но вынужден был вернуться уже через неделю. Со своим диагнозом он не мог находиться на фронте. В то же время голод, вызванный блокадой, обострял его болезнь.

Шварц всё это видел и сострадал участникам драмы. В дневнике он писал: “Молчанов, её муж, человек на редкость привлекательный, пришёл поговорить со мною о Берггольц. Я совсем не знал его раньше. …Я смотрел на этого трагического человека и читал почтительно то, что написано у него на лице. А написано было, что он чистый, чистый прежде всего. И трагический человек. Я знал, что он страдает злейшей эпилепсией, и особенное выражение людей, поражённых этой божьей болезнью, сосредоточенное и вместе ошеломлённое, у него выступало очень заметно, что бывает далеко не всегда. И глаза глядели угнетённо. Молчанов пришёл поговорить по делу, для него смертельно важному. Он, влюблённый в жену и тяжело больной, и никак не умеющий заботиться о себе, пришёл просить сделать всё возможное для того, чтобы эвакуировать Ольгу. Она беременна, она ослабела, она погибнет, если останется в блокаде. И я обещал сделать всё, что могу, хотя понимал, что могу очень мало”.

В то же время шла подготовка к эвакуации Анны Ахматовой. Она была готова вылететь только в сопровождении Берггольц. И Шварц пошёл уговаривать Ольгу вылететь вместе с Ахматовой.

Зашла к Ахматовой, – пишет Берггольц 24 сентября 1941 года, незадолго до того дня, когда Ахматову вывезли из блокадного Ленинграда, – она живет у дворника (убитого артснарядом на ул. Желябова) в подвале, в тёмном-тёмном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова…

Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич (Таню все сегодня вспоминают и жалеют) и так хорошо сказала: “Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу