Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков

Хачатурян и др., не должны были знать, что они часть «государственного аппарата»[145]. Кем они, разумеется, являлись. Именно роль советского интеллигента как кадра, номенклатурной единицы определенного уровня в очень сложной иерархии не просто как субъекта, а частицы государственного аппарата лучше всего описывала их положение солдат и матросов, сержантов и старшин, офицеров, генералов, адмиралов и маршалов советского интеллектуального фронта.

Действительно, гражданин Шостакович по своей сути ничем не отличался от нескольких тысяч элитных советских творческих и технических служилых интеллигентов – винтиков, а скорее винтов, государственного аппарата. До конца своей жизни он был, оставался и останется после смерти вплоть до краха советской системы в 1991 г. номенклатурным кадром советско-большевистского и партийно-государственного аппарата. Вся его творческая и общественно-политическая биография была прохождением по бесконечным лабиринтам аппарата и восхождением по его ступеням к вершине пирамиды, к трону маршала советской музыки. Кто-то может уточнить: ее генералиссимуса. Возможно. Иначе мало бы кто узнал о нем при жизни, и тем более не вспомнил после смерти. Его слава прямо пропорциональна его месту в сталинской и постсталинской иерархии. Она ему была положена по должности.

3 января 1939 г. Президиум Верховного Совета СССР утверждает текст военной присяги для воинов Красной армии: «[…] Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик, и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами». Наказание за нарушение клятвы было жестоким, но справедливым: «Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Письменная, публичная, личная присяга Шостаковича, опубликованная в главной газете советской интеллигенции, стала подтверждением осознания им этой миссии, его обязательством строго ей следовать. Он был предупрежден об ответственности. Присягу с его подписью можно было положить в личное дело с пометой «Хранить вечно».

Профессор

Симфоническая и камерная музыка ШДД, в отличие от киномузыки, была элитистской. В массовое сознание она пока не вошла, не стала частью советской повседневности. В портфеле композитора не было маршей, музыки для военных парадов и демонстраций на Красной площади, для сталинских концертов в Кремле. У него не было песен и хоров для самодеятельности и детей. Помимо экранов кинотеатров, где музыка звучала за кадром, миллионной аудиторией слушателей она похвастаться не могла. Только благодаря кино она попадала на главную сцену советской страны – в Большой театр. В концерте, посвященном 15-летию со дня смерти Ленина, на котором присутствовал Сталин, прозвучала «Песня о Сталине» Хачатуряна на слова таджика Мирзы из Тауза. При этом все второе отделение занял новый «историко-революционный» художественный звуковой кинофильм «Выборгская сторона» производства Ленинградской ордена Ленина киностудии «Ленфильм». «Правда» авторитетно заявила, что этот фильм воскрешал «незабываемые страницы героической борьбы пролетариата под руководством Ленина и Сталина». Процессу «воскрешения» помогала музыка Шостаковича[146].

21 марта в программе концерта для делегатов XVIII съезда ВКП(б) в Большом театре («закрытый спектакль») первое отделение занял все тот же третий акт «Пламени Парижа» Асафьева. Второе отделение было отдано песням. Дзержинский и Ставицкий «От края до края», «Вечарьинка» и «Бывайце здаровы» Любана. Рассказ «Театральный Механизм» Зощенко исполнил В.Я. Хенкин. Лемешев пропел «Думку» Листова и «Письмо в Москву» Богословского («Но я не сплю в дозоре на границе, чтоб мирным сном спала моя Москва»). Весь третий акт «оккупировал» краснознаменный ансамбль Александрова[147]. Музыка Шостаковича не прозвучала ни в Большом театре, ни в отчетном концерте учащихся ЦМШ МГК для делегатов съезда. Его это не тревожило. В тот непростой год тотальной смены Кремлем политических ориентиров и новых дипломатических альянсов ШДД выбрал осторожную и выигрышную линию корректной и выверенной творческой практики. Нужно продолжать работать. Прежде всего в области кино. В интервью «Ленинградской правде» в августе он расскажет:

«Одновременно я заканчиваю музыку ко второй серии фильма „Великий гражданин“ Ф. Эрмлера. Музыке в этом фильме отведено большое место; она должна передать всенародную скорбь после предательского убийства Великого Гражданина – Шахова. Этот центральный эпизод фильма музыкально разрешен в форме траурной симфонической поэмы.

Недавно я приступил к написанию оперетты „12 стульев“ по известному одноименному роману И. Ильфа и Е. Петрова. Чрезвычайно трудно действие и характеры большого приключенческого романа передать в трехактной пьесе. С этой задачей либреттисты Е. Петров и поэт В. Владимиров, на мой взгляд, справились хорошо»[148].

И песня, и симфония. И трагедия, и смех. Но главное, что первоосновой двух ипостасей была утвержденная цензурой, дезинфицированная критикой, а по существу – безобидная текстовая первооснова. Уроки «Леди Макбет» были образцово учтены.

За несколько дней до начала XVIII съезда ВКП(б), 10 марта 1939 г., главный отдел кадров страны – Оргбюро ЦК утвердил тридцатилетнего пианиста Павла Серебрякова на должность директора Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории. Секретариат Ленинградского горкома проделал это еще в декабре. Обычно согласие на решения такого масштаба и по консерваториям не требовалось. Теперь же, после окончания чистки и усиления московского контроля, стало очевидным, что Ленинградский обком терял исключительную власть над назначениями во второй столице. Клерк, который готовил бумаги кандидата, уточнил подтекст: «Ранее работавший тов. Загурский В.И. директором […] решением Ленинградского горкома был утвержден начальником управления по делам искусств при Ленсовете. ЦК ВКП(б) директором Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории т. Загурский не утверждался». Загурскому мы обязаны формальным приемом Шостаковича на работу в консерваторию в феврале 1937 г. При пианисте Серебрякове карьерный рост композитора получит новый, мощный импульс. Они были ровесниками, приятелями, современниками и не только птенцами одной alma mater, но и одного учителя – Леонида Николаева.

Москва не возражала. Главный отдел кадров страны (ОРПО ЦК) счел возможным, чтобы тридцатилетний Павел Алексеевич возглавлял старейшую консерваторию страны. Биография этого кандидата в члены ВКП(б) характерна для судеб выдвиженцев и назначенцев периода большой чистки. По задумке, ради них она и начиналась. Они были ее главными бенефициарами. Родился в 1909 г., русский, служащий. В своей партийной автобиографии Павел Александрович рассказывал: «Родился в 1909 28 февраля в гор. Царицын в семье педагога пения и рояля. Отец работал в музыкальном училище и в 1920 году умер. Мать была оперной певицей. В 1909 году занялась домашним хозяйством. С 1920 г. я начал трудовую жизнь». В декабре 1920-го три месяца проработал руководителем хорового кружка военного лазарета в Царицыне (в одиннадцать лет!). Полгода – аккомпаниатором в агитационном вагоне 10-й армии.