Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

ШАРЛЕМАНЬ. Дорогие мои друзья, несчастные предатели, бедные убийцы – очнитесь, пока не поздно! Я отыскал нынче ночью старинный закон, о котором мы все забыли за суетой, хлопотами, ежедневными заботами. А закон этот – железный, и скреплён он семью каменными печатями. Он не может быть отменён ни людьми, ни Богом – вот какой это закон. Там сказано: народ покорить нельзя, а кто покорился – тот не народ. Покорённый помогает покорителю и погибнет. Ответит с ним вместе за все его злодеяния.

Ланцелот убивает Дракона в середине пьесы. Победив, он – изнурённый и обессиленный – покидает город, предоставляя жителей самим себе. И тут происходит нечто трагическое: оказывается, люди вовсе не изменились. Они по-прежнему рабы. Они соглашаются жить с новым Драконом.

Шварц пишет это в 1943 году – он ещё не знает, что ждёт Германию после падения её Дракона, не может предсказать и судьбу собственной страны. Но предвидение его – поразительно. Людей невозможно освободить извне. На них можно, как говорил Доктор в “Тени”, только махнуть рукой – или, следуя за Учёным, уйти прочь из их проклятого города. Ланцелот в первом варианте пьесы так и делает. Покидает город вместе с Эльзой навсегда.

Во втором и окончательном варианте Ланцелот всё-таки остается, чтобы начать труднейшую работу – лечить больные души горожан.

Нельзя с уверенностью утверждать, что Шварц сознательно и без страха написал в 1943 году антисталинскую пьесу-памфлет. Скорее произошло то, что возможно только в волшебной логике сказочника, – чудо. Обнажая приметы тоталитарного государства, он попал и в Гитлера, и в Сталина одновременно. Он угадал природу диктатора и рабскую сущность народа, нуждающегося в вожде.

Шарлемань просит разрешения у Дракона любить свою дочь Эльзу. Ведь детей ещё не запретили любить? Нет?

Вот так – негромко, по-домашнему – душа героев Шварца принимает зло как должное.

ЯВНЫЙ СОВЕТНИК. Господин Садовник, вы, кажется, плачете?

САДОВНИК. Да, я плачу. Сидеть и думать, что Дракона, может быть, действительно можно победить, – это так печально.

ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК. Ещё бы, ещё бы.

САДОВНИК. Это напоминает юность.

ЯВНЫЙ СОВЕТНИК. Да, да. Впрочем – почему юность?

САДОВНИК. Ведь мы все мечтаем в юности убить господина Дракона как собаку.

<…>

ИЗОЛЬДА. Глядите – вот фельдфебель, дворцовый страж.

ИОАННА. Видите – он вдруг сорвал с себя погоны с изображением господина Дракона.

МАРГАРИТА. А теперь опять прицепил.

ИЗОЛЬДА. Снял.

ИОАННА. Прицепил.

МАРГАРИТА. Снял.

ИЗОЛЬДА. Прицепил.

ИОАННА. Снял.

МАРГАРИТА. И упал без чувств от всех этих переживаний.

Пьеса готовилась к постановке в Москве в Центральном клубе железнодорожников, где Театру Комедии предоставили помещение после возвращения из эвакуации. Управление по охране авторских прав даже выпустило “Дракона” тиражом в 500 экземпляров. По слухам, пьеса понравилась председателю Комитета по делам искусств М. Храпченко и влиятельному члену ЦК, заведующему отделом международной информации А. Щербакову.

Весной 1944 года, на фоне наступления Красной армии, пьеса казалась своевременной и победоносной, Гитлеру был найден подходящий сценический образ.

Но 25 марта 1944 года в газете “Литература и искусство” появилась разгромная статья Сергея Бородина “Вредная сказка”. К тому времени он был лауреатом Сталинской премии, автором патриотического романа “Дмитрий Донской”. Возмущаясь самой идеей показать людей, покорных Дракону, он писал, что в пьесе

предстает народ в виде безнадёжно искалеченных, пассивных, эгоистических обывателей, жалующихся на исчезновение продуктов, – лучше бы, мол, рыцарь не дрался с Драконом, а то масло исчезло, а молоко совсем вздорожало. Мораль этой сказки, её “намёк” заключается в том, что незачем, мол, бороться с Драконом – на его место сядут другие драконы, помельче; да и народ не стоит того, чтобы ради него голову ломать; да и рыцарь борется только потому, что не знает всей низости людей, ради которых он борется.

А в финале статьи Бородин подвёл опасный для автора итог:

Автор сочинил пасквиль на героическую освободительную борьбу народа с гитлеризмом. Сказка его – это клевета на народы, томящиеся под властью Дракона, под игом гитлеризма… Отсюда и сказочная вуаль, наброшенная на пацифистские идеи.

Евгений Львович записал в дневнике: “Отвратительное ощущение, вызванное ругательной статьёй… улеглось через шесть-семь дней”. Тем более что репетиции продолжались, мастерские МХАТа и Вахтанговского театра готовили декорации.

Спектакль был уже принят в Комитете по делам искусств, и так просто запретить его было невозможно.

16 июля 1944 года Шварц записывает: “‘Дракон’ всё время готовится к показу, но день показа всё откладывается… Вчера я в первый раз увидел первый акт в декорациях, гримах и костюмах. Я утратил интерес к пьесе”.

И всё-таки “Дракона” успели показать трижды: дважды театральной общественности, один раз публике. 4 августа 1944 года состоялся единственный открытый показ. Зрители принимали спектакль восторженно.

9 декабря 1944. Шварц подводит печальный итог:

“‘Дракон’ был показан, но его не разрешили. Смотрели его три раза. Один раз пропустили на публике. Спектакль имел успех. Но потребовали много переделок. Вместо того чтобы заниматься мелкими заплатками, я заново написал второй и третий акты”.

Николай Акимов вспоминал:

Когда в 1944 году Театр Комедии переехал из Таджикистана в Москву и показал там премьеру “Дракона”, …во время премьеры я был вызван к очень взволнованному председателю Комитета, который сообщил мне, что спектакль этот играть больше нельзя. Мотивировок высказано не было, да и не могло быть высказано… [118]

Председатель Реперткома Б. А. Мочалин попытался всё же сформулировать причины: “Пьесу можно по-разному понимать… Театр не помог автору. Если спектакль выпустить сейчас – это было бы бестактно по отношению к зрителю”.

В итоге руководство театра вынуждено было заявить: “Острота политических проблем, затронутых автором в этой пьесе, потребовала дальнейших уточнений и доработок”.

Но вместо “уточнений” Евгений Шварц переписал второй и третий акты. Именно тогда и меняется текст спектакля. Ответственность населяющих город обывателей оттесняется злодейскими фигурами правителей – Бургомистра и Генриха.

Леонид Малюгин, всё понимающий друг, написал Шварцу 8 апреля 1944 года:

…Это злая и грустная вещь – в ней раз в 8 больше злости и грусти, чем в других Ваших пьесах. Люди настолько сжились с бедой, с разбоем и произволом, с несправедливостью, что их ничто не может удивить и расстроить, – даже известие о собственной смерти. Это просто здорово, когда Эльза говорит – возьмите ещё [масла], прошу вас – во время рассказа о злодеяниях Дракона. Уже не остаётся никаких надежд на исправление горожан – они отравлены подлостью и враньем. (Условимся, что этот город находится на территории Германии, – и тогда станет легче.) [119]