Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Нежелательные ассоциации

30 ноября 1944 года в Комитете по делам искусств прошло обсуждение пьесы Евгения Шварца “Дракон”. Все обсуждающие были едины в том, что пьеса замечательная, что написана она изящно, смешно и талантливо. И что теперь, когда идёт дедраконизация европейских государств, которые провели годы под фашистской властью, требуется именно такая пьеса! И пусть она идёт во всех освобождённых государствах, чтобы обыватели, попавшие под власть Дракона, видели и знали, что их ждёт. Ведь они и сами могут стать такими же, как жители сказочного шварцевского государства с их дырявыми и убитыми душами. В это же время идет Тегеранская конференция, нужно морально разгромить фашизм. Все абсолютно точно знали, что речь идёт о том Драконе, о том фашизме.

Но всё-таки то там, то здесь проскакивало какое-то смущённое недоумение, а не поймут ли зрители или кто-то повыше эту пьесу неправильно? А точно ли это тот Дракон?

Николай Погодин один из первых поделился своими сомнениями: “Есть какие-то вещи, которые вызывают ассоциации, может быть ненужные. Государство есть государство и в особенности в такое острое время…” Погодин боялся. И было чего бояться. Из сказочной пьесы буквально сквозило страшным приговором любому тоталитаризму, и автор не мог с этим ничего поделать. Сама идея сказки вела его туда же, куда она привела храброго Ланцелота. На бой с Драконом.

Заместитель председателя Комитета по делам искусств при Совете народных комиссаров Александр Васильевич Солодовников, явно расположенный к Шварцу, 30 ноября собрал совещание деятелей культуры для обсуждения пьесы “Дракон”. Автор пьесы прочитал участникам совещания её новый вариант.

Стенограмма совещания хранится в фонде Шварца в РГАЛИ [120]. За её текстом можно расслышать голоса тех, кто пытался помочь Шварцу спасти спектакль, по крайней мере оставить его в репертуаре ленинградского Театра Комедии.

Елена Фрадкина, театральная художница (в 1940 году она в Московском театре для детей принимала участие в сценическом решении шварцевской “Снежной королевы”), решительно заявила, что публикацию статьи Сергея Бородина следует признать ошибкой “Литературной газеты”.

Практически все участники совещания высоко оценили литературные достоинства пьесы. Говорили о тончайшей игре ума драматурга, о его иронии. Выступали горячо, неформально.

Драматург Николай Погодин: “Что эта пьеса талантлива – чего уж тут говорить… Это здорово, местами это просто блестяще… Это, по-моему, настоящее большое литературное произведение”.

Режиссер Театра кукол Сергей Образцов: “Каждый раз я получал огромное наслаждение от совершенно безудержного таланта автора. Такое настоящее наслаждение”.

Писатель и публицист Илья Эренбург: “Художественно я ставлю пьесу очень высоко”.

Пожалуй, несколько сдержаннее в оценке был поэт и недавний военный корреспондент Алексей Сурков: “Слушал сегодня впервые и должен сказать, что очень трудно судить об этой пьесе, прослушав её только раз”.

Но писатель Леонид Леонов говорил восторженно: “Сказка, которую мы прослушали, очень изящна, исполнена блесков, большой памфлетной остроты, большого остроумия”.

Обсуждали жанровое своеобразие “Дракона”. Погодина смущали, как он сказал, “моменты перехода из сказки в реальность и обратно”: “Только я привыкну к сказке, вдруг я опять перехожу в мир моих переживаний. Выйдет этот тюремщик, какой-то тобольский мужик, а вдруг этот кот. Я эту путаницу воспринимаю как невыдержанность стиля”.

С ним не согласился кинорежиссёр и художник Сергей Юткевич: “Не понять того, что является силой Шварца и что является глубочайшей традицией, свойственной вообще фольклору и сказочной литературе, – это не понять, конечно, существа пьесы”.

Елена Фрадкина в смешении сказочного и реального увидела особую “поэтическую прелесть”.

Леониду Леонову казалось, что “самоткань этого мифа очень легка. Это очень тонкий узор, а когда на этом тонком узоре положить свинцовое ядро, эта ткань рвётся”.

Ему возражал Илья Эренбург: “Центр пьесы не в борьбе Ланцелота с Драконом, а во всём том, что Леонид Максимович считал на нежной кисее неразорвавшимся снарядом. С этого момента пьеса начинает приобретать характер, определённый язык. Это сатира в форме сказки. Это очень определённая сатира, и … её украшают чисто поэтическое, сказочное, вроде кошки или осла, к сожалению, исчезнувшие, которые являются чисто поэтическим элементом”.

“Исчезнувшее”, то есть оставшееся в первом варианте. При обсуждении пьесы все сравнивали два её варианта и отдавали предпочтение второму.

Александр Солодовников убеждал участников совещания в том, что новый вариант текста “не только позволит театру вместе с автором работать, но и осуществить спектакль и показать его не только Реперткому, Комитету и ближайшим друзьям, но и широким слоям зрителей”. Но, похоже, сам не особенно в это верил.

Сурков заявил категорически, что во втором варианте “памфлетный смысл выражен более чётко, он получает более выкристаллизованную форму”.

Погодин упрекнул Шварца: “Главное, что напрасно вы поленились переделать и первый акт”.

Только Образцов решился сказать, что “первый вариант был точней по мысли”. Спохватившись, он готов был признать своё утверждение “неверным”, может быть, “спорным”, может быть, даже “вредным”. И тут же в ходе выступления стал спорить сам с собой, доказывая всё-таки справедливость этого утверждения, ведь “Ланцелот, рискуя своей жизнью, убивает Дракона, который властвовал над людьми 400 лет, несмотря на то, что эти люди не хотят, чтобы он убивал Дракона. <…> Он видит потому, что он человек, не испорченный Драконом. А они – покалеченные Драконом, испорченные люди… А затем начинается огромная работа по выкорчёвыванию Дракона из каждого жителя”.

Но завершил Сергей Образцов свою речь выводом о том, что именно “второй вариант, потерявший, может быть, некоторую свою точность и философскую заострённость, практически возможен к осуществлению в театре”. Потому что во втором варианте “появляется довольно серьёзный народ, который кричит на улице, который бежит куда-то и уничтожает тушу Дракона, поднимает восстание. Уже Фельдфебель прибежал в штатском костюме. То есть существует довольно большая масса, такая здоровая масса… И мне сдаётся, что было бы жалко, если бы ещё театр и автор не сделали усилий, если бы друзья театра и автора и Комитет не помогли бы доделать эту вещь”.

Выступающие предлагали автору пьесы внести в её текст целый ряд поправок: изменить имена героев, их профессии, отказаться от длиннот, сократить лирические сцены и т. д.

Юткевич и Образцов решительно настаивали на том, чтобы убрать из уст отрицательного героя пьесы упоминание о цыганах, резонно полагая, что в данном контексте “цыгане” – читай “евреи”. Доброжелатели посчитали, что в пьесе “еврейский вопрос выглядит вульгарно”, как слишком локальный. И это притом, что пьеса “Дракон”, по мнению всех без исключения участников совещания, направлена своим остриём против фашизма, в первую очередь немецкого, но зреющего и в других странах Европы. Об убийстве этим фашизмом евреев предпочитали стыдливо молчать.

Итак, все признавали международную политическую актуальность пьесы.

Эренбург: “Мы не знаем, о чём говорили на Тегеранской конференции, но