Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Приведу пример: Если, допустим, человек совершил преступление (подлость), а позднее уверовал в «христианского бога» и даже стал, допустим, «христианским праведником», то совершённое им преступление (подлость) всё равно онтологически останется преступлением (подлостью). Оно, фигурально выражаясь, не компенсируется (не погашается) «будущими» благими делами[188]. Именно такого типа аргумент[189] и высказывает Иван в разговоре с Алёшей, который предваряет малую «Легенду о «Великом Инквизиторе» большой «Легендой о затравленном мальчике»[190], то есть рассказ о помещике-изверге, затравившем восьмилетнего ребёнка сворой охотничьих псов только за то, что этот мальчик ранил ногу его любимой собаке. И мать этого мальчика наблюдала за этим зверством.

Иван, поэтому, и аргументирует так, чтобы дезавуировать упомянутую выше «психо-темпоральную ловушку»:

«Видишь ли, Алёша, ведь, может быть, и действительно так случится, что, когда я сам доживу до того момента, али воскресну, чтоб увидеть его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ея дитяти: «прав Ты, Господи!» Но я не хочу тогда восклицать. Пока ещё время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребёнка. …Не стоит, потому что слёзки остались его, остались неискуплёнными»[191].

Здесь Достоевским онтологически выводится наружу двусмысленность «психо-темпоральной ловушки»:

«Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их ? Разве это возможно ? Неужто тем, что они будут отомщены ?»[192].

И далее Достоевский произносит главный – онтологический аргумент:

«Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены ? (курсив мой – А.П.) »[193].

Итак, мы видим, что гипотетические мучения в христианском «аду» изверга-помещика, ничего не смогут ни прибавить, ни отнять в событии «мучения восьмилетнего мальчика». Онтологически, эти события равноправны. И событие «здесь» онтологически такое же событие, как и событие «там». Страдание мальчика навечно останется страданием во всех событиях во Вселенной (или как говорят логики – во всех возможных мирах) и ничто не сможет уменьшить или облегчить «это страдание мальчика» как именно уже свершившееся событие. В этом смысле – грешники никогда не станут праведниками, сколь бы «сильно» они ни уверовали в своего бога, после совершения всех своих злодеяний.

Интересно отметить, что католическая церковь, не заметив этой оплошности и умножая свой юридизм, придумала даже «банк сверхдолжных благих дел», пользуясь услугами которого, грешники будто бы могут, «купив индульгенцию», уменьшить «свою вину во грехе».

Между тем Иван продолжает:

«Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим её сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание своё; но страдания своего растерзанного ребёнка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребёнок простил их ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония ?»[194].

Может ли, уже спросим мы, раскаяние мучителя, понятое как событие, аннигилировать страдание терзаемого собаками ребёнка, опять же понятое как уже свершившееся событие во Вселенной ? Нет, не может. А раз не может, раз раскаяние и прощение не устраняют события страдания, значит, нет никакой Всемирной (христианской) гармонии, а есть один только «психо-темпоральный обман» или ловушка. Ловушка, в которую попал «вообразительный» европейский человек две тысячи лет назад.

Но за эти две тысячи лет эта ловушка успела-таки выполнить свою главную функцию: она совершала биологический отбор, систематически подавляя всё сильное и ответственное, т.е. то, что может и готово нести ответственность за свои поступки «здесь», а ещё лучше – не совершать дурных поступков, и столь же систематически поддерживая всё слабое, то есть то, что безответственно творя зло и бесчинства здесь, уповало на «прощение» там.

Современный европеец и стал безвольным существом, которым начали управлять сначала неявно, а теперь, уже, и явно!

Однако Достоевский не был бы Достоевским, если бы за Большой легендой о «Затравленном мальчике» не следовала Малая легенда о «Великом Инквизиторе». Трудно не усмотреть в легенде Большой приготовление к легенде Малой.

Вопрос: Почему «Малая легенда» есть лишь пояснение к «Большой»?

Приведя то ли быль, то ли легенду о «затравленном мальчике», Достоевский хочет довести до нас простую и ясную мысль: если ложь содержится в самой идее о «Всемирной гармонии»[195], или, по-другому, если «идея о всемирной гармонии» – ложна, то уж, тем более, ничего нельзя ожидать от её реализации в реальной человеческой жизни. Ложная идея обязательно спровоцирует в реальности появление «лживых» технологий, её обслуживающих. Так оно и получилось в истории.

Согласно христианскому преданию, человек, последовав за Христом, спасается в будущей жизни, т.е. он, говоря уже принятым в наших лекциях языком, становится сверхчеловеком, т.е. тоже совершает прыжок с верхней ступени «человеческого». Этот путь тоже является перфекционизмом и он тоже продумывается Достоевским в Легенде о «Великом Инквизиторе». И точно так же, как и во всех предыдущих сценариях подобного прыжка, Достоевский показывает его несостоятельность. Достоевский демонстрирует: как и во что превратилась красивая идея о «свободе» следования за Христом. Оставив заповедь о «свободной любви», Христос обещал вернуться и избавить своих последователей от страданий. А что получилось вместо обещанного?

Мною уже рассматривался эсхатологический надрыв европейского человека в работе «Возможность техники»[196], поэтому на нём подробно останавливаться здесь не буду, однако основной ход рассуждения «рядового прихожанина» приведу:

– Если христианское учение истинно, то придёт Спаситель и избавит нас от страданий.

– Спаситель не пришёл и от страданий не избавил.

Следовательно, христианское учение не истинно (ложно)[197]

Этот же аргумент, правда, в иной форме, приводит и Достоевский:

«Пятнадцать веков уже минуло тому, как Он дал обетование придти во царствии своём, пятнадцать веков, как пророк его написал: «се гряду скоро»…, но человечество ждёт его с прежнею верой и с прежним умилением. Правда, было тогда и много чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления…Но диавол не дремлет, и в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес»[198].

И что же? Достоевский оказывается честнее Иоахима Флорского и не придумывает «трёх эонов», которые должны спасти церковь от «убийственного силлогизма». Он – Достоевский, а поэтому, не лукавит и доводит идею до конца. Достоевский сделал то, что побоялся сделать Иоахим