Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко
Конечно, легко им было – и Достоевскому, и Соловьёву – рассуждать о том, является ли отсутствие развитого национального самосознания у русского народа «слабостью» или, наоборот, «залогом многообещающего будущего». Они ещё жили в относительно устойчивой стране – Российской Империи, в которой, даже если террористы убивали одного императора – Александра II (до убийства которого Достоевский не дожил чуть меньше месяца), то на его место заступал другой Император – Александр III,но сама же Империя оставалась незыблемой и непоколебимой.
Мы же, сегодня, по горестной нашей доле, живём в совершенно другой стране. Однако за нашей спиной стоит опыт, пережитый Россией в ХХ веке. И с высоты этого опыта мы имеем право судить о тех идеях и помыслах, которые доминировали до обвала России в 17-м году, и которые, возможно, а я бы сказал утвердительно, во многом и способствовали этому обвалу. И поэтому то, чем так восхищался Соловьёв у Достоевского – отсутствие в русском народе «национального эгоизма» – я бы назвал это отсутствием «развитого здорового национального самосознания» – в действительности привело не к «многообещающему великому будущему», а к национальной катастрофе, к падению России, к уничтожению большевистскими палачами с октября 1917 г по конец 1924 года около 30 млн. русских людей, и ко всему тому, что мы расхлебываем по сей день, уже без малого как сто лет.
Я давно обратил внимание на то, что в истории нет более опасных людей, чем те, которые способны вдохновенно заблуждаться. Соловьёв, безусловно, принадлежит именно к этому типу.
С Достоевским всё сложнее. С моей точки зрения, он был гораздо умнее и глубже Соловьёва, аналитичнее его. Это проявляется и в вопросе о «русской идее». Достоевский вводит в «Бесах» образ Ивана Шатова, а вместе с ним и целую программу – от народной религии до роли труда для дворян-бездельников – по возрождению России. Наивный и экзальтированный Соловьёв увидел в этом только «насмешку над теми людьми, которые поклоняются народу только за то, что он народ». Он, Соловьёв, не увидел главного: Достоевский, обладая аналитическим (научным) складом ума, обязан был ввести в решение модельной задачи все необходимые и достаточные параметры, одним из которых и был народ – русский народ. Соловьёву же мешает это сделать его религиозная экзальтированность и фанатизм, да ещё замешанные на презрении ко всему русскому и православному.
По моему глубокому убеждению (насколько мне известно, Достоевский не оставил явных письменных указаний на это), именно Иван Шатов был выразителем собственных взглядов и позиции его – Достоевского. Главным же открытием Достоевского, в области обсуждения «русской идеи», является «почва». Именно «почва», то есть народ, русский народ, является для всякого русского человека той основой, которая одна только и способна его поддержать в этом непростом мире.
К величайшему сожалению, экзальтированные фанатики не дали этой истине пробить себе дорогу, утопив её в своих «вселенских проектах», низведя её до «насмешки» и растоптав её сандалиями, покрытыми «прахом земли обетованной».
И что же мы видим? В 1917 году русский народ, несущий в себе такую квазиценность как «отсутствие национального эгоизма», столкнулся с народами, которые свой «национальный эгоизм» и «свою национальную исключительность» ставили превыше всего[428]. Столкнулся – и с треском проиграл, впав в состояние национального рабства, которому и сегодня, кажется, не видно конца.
Заключительная лекция
Тот путь, который мы проделали на протяжении всего лекционного курса, позволяет нам, во-первых, ответить на заданные во «Вводной лекции» вопросы, а во-вторых, прояснить многие положения философского наследия Ф.М. Достоевского, которые были опущены или просто не замечены нашими предшественниками.
Итак, первый и, пожалуй, главный вопрос: был ли Достоевский философом? То, что мы установили в лекциях о гуманизме, экзистенциализме, человеческой свободе и некоторых других, позволяет прямо ответить: да, Достоевский был глубочайшим русским философом, который сформулировал столько проблем, осознал такие потаённые стороны мира (например, свойства пространства-времени), увидел и рассмотрел в жизни социальной такие особенности (например, рассмотрел историческое предназначение России и увидел новую угрозу в социализме), пророчески провидел будущее и своего народа (вопрос об объединении славян), и всего рода человеческого, одним словом, сделал и продумал за свои 59 лет столько, сколько другим бы потребовались столетия.
Конечно, здесь, в заключительной лекции, возникает соблазн просто привести все те выводы, к которым я приходил по окончании каждой лекции. Однако я пойду по другому пути: я выделю те темы, которые, мне кажутся, наиболее важными, именно с точки зрения понимания того вклада, который в их развитие внёс Достоевский.
Тема смысла и назначения человеческого существования
Для раскрытия этой темы Достоевский применяет модель, которую я назвал бы «атомарной» (субстанциальной) и которая радикально отличается от господствовавшей уже в его время модели «функциональной», представленной, например, в марксистской доктрине, где человек терял собственное «я», становясь «совокупностью общественных отношений».
Для Достоевского человек интересен именно как конкретный и неповторимый индивид, заброшенный волею судьбы именно в такую неповторимую ситуацию, до которого никому нет дела, и который понимает всю безвыходность его положения. И Макар Девушкин, и Родион Раскольников, и коллежский асессор, и Дмитрий Карамазов – все они оказались между молотом и наковальней. С одной стороны – отринувшее их общество, а с другой стороны – законы природы и необходимость им подчиняться. Достоевский внимательно, как наблюдатель-антрополог, рассматривает этот «человеческий атом» под увеличительным стеклом своего художественного дара. И что же он видит? В большинстве случаев он видит, как человек вынужден повиноваться неумолимой силе судьбы: Макар Девушкин никогда не будет счастлив, Родион Раскольников, как и Дмитрий Карамазов, пойдут на каторгу, а коллежский асессор так и останется «асессором», без всякой надежды покинуть «подпольное состояние».
Достоевский, наблюдая за человеком, пытается понять – где граница человеческого? Людям, не побывавшим у этой границы, невозможно объяснить – что такое «граница». Серому обывателю, что называется «без фантазии», никогда не побывать в той «пограничной стороне». А Достоевский был у этой границы – и не только на Семёновском плацу – и он-то знает наверно, «что такое граница?» Например, когда учился в училище и питался одним чаем с хлебом, а спросить у родителей не мог, ибо и они питались тем же. И полная, полная безвыходность. Ну и что же после всего этого может «понять» в Достоевском этот
