Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко
Здесь и возникла проблема: как онтологически возможны такие сокращения? Ответ на этот вопрос по существу подталкивал к совершенно неожиданному выводу, с которым никак не хотело и не могло мириться научное мышление, сформировавшееся в эпоху господства классических научных представлений 17–19 вв. : универсальная одновременность не существует!
Именно в период с 1904 по 1905 гг. А. Эйнштейн, размышляя над основаниями СТО, обращается к чтению Достоевского . Как показывает переписка Эйнштейна с его с его приятелем, он, действительно, обращался к текстам Достоевского. Это дает весьма серьезные основания предположить, что идеи Достоевского оказали значительное влияние на окончательное формирование позиции Эйнштейна в вопросе понимания «непривилегированности» любой системы, выбранной в качестве системы отсчёта.
§ 2. Достоевский и философия
Фёдор Михайлович Достоевский по праву считается одним из родоначальников (наряду с Сёренном Кьеркегором) такого мощного в 20 в. философского направления как экзистенциализм.
В работах «Записки из подполья», «Записки из мёртвого дома», «Братья Карамазовы», «Бесы» Достоевским были высказаны идеи, которые позднее в значительной степени определили горизонт философствования Ф. Ницше, Ф. Кафки, Ж.П. Сартра , А. Камю и некоторых других выдающихся мыслителей , не говоря уже о представителях в литературных жанрах: прозе и драматургии.
Попробуем зафиксировать основные контуры философии человеческого существования, которые на наш взгляд и послужили основой для многих мыслителей конца 19-го и первой половины 20-го столетия.
2.1. Идея тождества «страдания» и «жизни». Запрет на их редукцию к ratio
Фёдор Михайлович формулирует эту идею в «Братьях Карамазовых» следующим образом:
«Если бы на земле всё было благоразумно, то ничего бы и не произошло…. Ибо страдание-то и есть жизнь».
Допуская определённую натяжку в интерпретации этой фразы («Я страдаю, следовательно, Я существую («живу»)), мы могли бы сказать, что в основании «философии Чорта» Достоевского лежит энтимема, которая по логической форме – именно как энтимема – подобна декартовой[441], но по содержанию отличается от неё. Рассмотрение «страдания» в качестве центральной категории само по себе не ново. Важность понятия «страдание» мы находим уже в буддизме, а в современной новоевропейской традиции у его последователя – Шопенгауэра.
Однако тот угол, под которым Достоевский рассматривает страдание – именно как переживание, как душевное, а не умственное страдание – дает право говорить о том, что «страдание» оказывается выше «ума», значительнее его! Достоевский как раз и не принимает декартовской максимы «Я мыслю, следовательно, Я существую» Не принимает именно потому, что не связывает решение проблемы «человеческого» в человеке с умом, рассудком.
2.2. Идея «нереализуемости Просвещения»
Достоевский одним из первых поставил под сомнение не только плоды Просвещения – в западноевропейской традиции критику Просвещении мы находим уже у Ж.Ж. Руссо – но и само Просвещение, которое замысливалось именно как «пролитие света « разума в сумрак человеческого неразумия: «Сон разума порождает чудовищ».
Достоевский тонко подмечает, что утверждение диктата разума порождает таких монстров, которые не идут ни в какие сравнения с этими чудовищами. В наиболее философской по стилю работе, написанной в виде исповеди от первого лица, «Записках из подполья», Фёдор Михайлович говорит буквально следующее:
«Видите ли-съ: рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотение (воля – А.П.) есть проявление всей жизни, то есть всей человеческой жизни, и с рассудком и со всеми почёсываниями. И хотя жизнь наша, в этом проявлении, выходит зачастую дрянцо, но всётаки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня».
И далее Достоевский высказывает аргумент против рационализма Декарта:
«Ведь я, например, совершенно естественно хочу жить для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, а не для того, чтобы удовлетворить одной только моей рассудочной способности, то есть какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить. Что значит рассудок……, а натура человеческая действует вся целиком, всем что в ней есть, сознательно, или бессознательно, и хоть врёт, а живёт».
Ограниченность декартовской максимы Cogito ergo sum, в которой существование человека, как мы показали ранее, тождественно его мышлению, здесь преодолевается. По существу Достоевский возвращает человека в «додекартовское состояние». Это вовсе не значит, как может торопливо заключить отсюда какой-нибудь «мыслящий» интеллигент, что он возвращается в состояние «до», состояние «дикое» и «неразумное».
«Ведь утверждать хоть эту теорию обновления всего рода человеческого посредством системы его собственных выгод, ведь это, по-моему, почти тио же …. ну, хоть утверждать, например, вслед за Боклем, что от цивилизации человек смягчается, следовательно, становится менее кровожаден и менее способен к войне….. Да оглянитесь кругом: кровь рекою льется, да ещё развеселым таким образом, точно шампанское….. И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация только вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и ….. решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек, ещё, пожалуй, дойдет до того, что отыщет в крови наслаждение. Ведь это уже и случилось с ним. Замечали ли вы, что самые утонченные кровопийцы почти сплошь были самые цивилизованные господа».
Например, Парменид, Пифагор и Платон мыслили (!) – кажется , ещё никто в этом не усомнился – однако мыслили слитно, признавая участие в этом всего человеческого существа: существование человека ни в коем случае не редуцировалось к одному только мышлению[442].
Достоевский и идущая за ним традиция совершенно справедливо указали на ограниченность «чистого рационализма» Нового Времени. Однако некоторые философы, гипертрофировав критику его принципов, сделали из неё неверный вывод: что следует отбросить сам «разум» и жить «неразумной» жизнью.
2.3. Идея сознания как «болезни»
Достоевский говорит в «Записках из подполья»:
«Но всё-таки я крепко убежден, что не только очень много сознания, но даже и всякое сознание – болезнь».
Откуда же возникает такое критическое, и даже негативное отношение к сознанию? Ведь современная уже нам эпоха вся насквозь напитана «справедливостью», «свободой», а главное – «ответственностью», существование которых, казалось бы, без сознания невозможно.
Вывод, который делает Достоевский , по своей силе оказывается убийственным: в тем минуты, в которые человек сознает «всё высокое и прекрасное», он же сам совершает неприглядное и низкое! Другими словами, сам факт наличия сознания с необходимостью не ведёт к благим поступкам, вообще – к благу! Ведь, например, хорошо известно из воспоминаний русских военнопленных солдат второй мировой войны, что в немецких концентрационных лагерях просвещенная офицерская верхушка лагеря включала по репродуктору
