Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
— Я думал — обманешь!
Машина развернулась и остановилась у крайней избы. Тяжело ухнув, заглох мотор, погасли фары. Немая темнота наступила внезапно, и от этого она показалась какой-то зловещей. «Что ж это будет?» — с ужасом подумал Леонтьев, но его тут же позвали развязывать брезент. Работая, он переставал думать о чем-либо, кроме работы.
Потом они втроем — Антон, рыжий мужик и Леонтьев, — проваливаясь в снег, таскали на голове промерзшее, гнущееся железо. Раскачиваясь, оно издавало тоненький жалобный звук.
— Тише нельзя? — раздраженно сказал из темноты человек в кожанке.
Рыжий мужик куда-то ненадолго исчез и привел с собой еще двоих. Вместе с ними Леонтьев стал таскать железо в соседний двор. Это было недалеко, но приходилось огибать длинный забор.
Леонтьев то и дело сбивался с тропки, спотыкался и падал. Больше всего он боялся, чтобы железо не зазвенело. Но оно звенело все время, и когда он падал, казалось, что кто-то в тяжелых сапогах ходит по крыше.
Отчаянно стучало сердце, раскалывалась голова, подкашивались ноги…
— Давай забирай побольше, — сказал из темноты человек в кожанке, — и пошевеливайся. Не к теще на блины приехали, загостились…
Когда последний лист железа был снесен в сарай, все ушли в избу, а Леонтьева оставили возле машины. Он хотел забраться в кабину, но ноги не слушались его, и он сел прямо на снег, прислонившись головой к колесу. Нащупал место, не притоптанное ногами, сгреб горсточку рассыпчатого снега, жадно лизнул его горячим, запекшимся языком.
На обратном пути Антон всю дорогу смеялся и даже человек в кожанке напевал себе под нос. Оба были навеселе.
Потом они все вместе сидели в пустом буфете на маленькой железнодорожной станции.
— До чего ты, Петрович, пить горазд, просто жуткое дело, — сказал Антон, вытряхивая из бутылки в его стакан последние капли. — Тебя, наверно, сызмальства водкой поили, заместо компота. Признавайся!..
Леонтьев ничего не ответил. Он чувствовал одновременно и обиду, и злость, и наслаждение. Вот он выпил, и больше ничего не нужно. И пусть будет так всегда: только выпить — и больше ничего. Ничего.
Рядом сидит глупый и развязный мальчишка, смеется над ним. Что ему ответить?
Леонтьев полез в карман своей видавшей виды гимнастерки и достал сложенный вчетверо трухлявый газетный лист. Прежде чем развернуть его, он бережно стер с клеенки, которой был покрыт стол, лужицы и крошки.
Склонившись над столом, человек в кожанке и Антон недоуменно разглядывали портрет молодого мужчины. С замаранного газетного листа на них смотрели живые, насмешливые глаза. Мужественное, крупное лицо. Густая копна волос. Гордый поворот головы… Красивый, черт! Вот девчонки-то липнут, наверно.
Внизу подпись: «Инженер-новатор Леонтьев» и большая статья.
— Читай, Тоша, — ковыряя в зубах, сказал человек в кожанке. — С выражением. Послушаем, что пишут умные люди.
На сгибе газета уже порвалась, многие буквы и целые слова совершенно стерлись.
Антон читал то, что еще можно было хоть как-то разобрать: «Его талант обратил на себя внимание еще на студенческой скамье. Статьи студента Леонтьева, публиковавшиеся в журналах, обсуждались на научных конференциях всемирно известными профессорами. Изобретение студента Леонтьева было внедрено на многих шахтах Донбасса и Зауралья… В годы войны он не пожелал воспользоваться броней, ушел на фронт, был трижды ранен и трижды награжден боевыми орденами… Во всю развернулся талант товарища Леонтьева на посту старшего инженера комбината… По его почину были полностью реконструированы… Внесенные им рационализаторские предложения позволили добиться большой экономии, повысили производительность труда… Товарищ Леонтьев — молодой, растущий инженер… Мы вправе ожидать от него новых творческих достижений».
Антон кончил читать и недоуменно посмотрел на Леонтьева, но тот сидел, отвернувшись к окну. Плени его зябко вздрагивали.
— Ясно! — сочувственно кивнул человек в кожанке. — Дело известное: ты над ним бьешься, сил не жалеешь, а он встанет на ноги и тебе дулю в нос: на, мол, получай, мою сыновнюю благодарность. Отец ходит побирается, дни свои, можно сказать, уже считает, а этот, — он постучал грязным ногтем по газетной вырезке, — и в ус не дует. Ты хоть сдохни, только не мешан ему жрать ананасы…
— У меня нет сына, — не оборачиваясь, чуть слышно проговорил Леонтьев. — Это статья обо мне…
Наступила тишина. Слышно было, как на соседнем столике в стакане тренькает чайная ложечка, где-то далеко шел тяжелый состав. Раскачиваясь, шуршала, задевая о лампочку, еще летом подвешенная к потолку липучка с черными засохшими мухами. Наконец Антон выдохнул:
— Вот это да!.. Сколько же тебе лет, Петрович?
Леонтьев ответил устало, по-прежнему глядя в окно:
— Тридцать восемь…
— Ну и дед! — Антон озадаченно почесал затылок.
— Ясно! — невозмутимо сказал человек в кожанке и закурил. — Погорел, значит. Проворовался, да? За ни за что таких не выгоняют. Ясно? А тебе, выходит, не просто коленом под зад дали, а еще и волчий билет припечатали. То-то ты устроиться никуда не можешь. Небось, и в Бутырке уже побывал… Конечно, побывал, — убежденно сказал он и махнул рукой. — С чего же, если не с этого, фасад твой так потрескался, что и капремонт не поможет?
Леонтьев молчал. За окном с лязгом и грохотом проносился товарный поезд. Буфетчица подошла собрать стаканы, и взгляд ее говорил недвусмысленно: «Или заказывайте что-нибудь, или уходите, здесь не бульвар».
Человек в кожанке сказал неуверенно:
— Пропустим, что ли, еще, раз такое дело?
Леонтьев выпил стакан водки залпом, с жадностью, как пьют газированную воду в знойный июльский день.
Как только они снова оказались в кабине — до города оставалось еще километров тридцать, — Леонтьев притворился спящим; за всю дорогу он так и не открыл глаз.
5.
Когда это началось?
Ведь не в тот же день, когда он встретил старого друга, с которым вместе лежали в госпитале. Он увидел его из трамвая, выскочил на ходу. Обнялись, аж кости затрещали. Потом пошли в ресторан.
Его привели из ресторана заполночь, мертвецки пьяного. Ну и что же… Ведь не каждый день бывают такие встречи…
И все же до чего он тогда нализался! Такого с ним еще никогда не было. Несколько дней трещала голова. Он потешался над собой и Люська тоже. «Слабак, — говорила она. — Мужчина называется…» Он поклялся, что и рюмки больше не пропустит. И другим закажет. Он искренне так думал.
Нет, беда пришла не отсюда.
Но откуда же, откуда?!
Ведь он всегда ненавидел пьяниц. Называл их бездельниками, мелкими душонками.
