Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
Им дорожили. Любили его. Писали о нем в многотиражке, в городской газете, рассказывали по радио. Он был из тех, кого принято называть энтузиастами. Энтузиастами не по долгу и не по приказу — по нутру. По голосу сердца.
Жизнь его была работа. Только она. Так зачем же, зачем ему водка?
…Заказное письмо в фирменном конверте с красным штемпелем ему вручила почтальон Варенька.
— Очень важный пакет, — сказала она, — сроду таких не видела. Второй день за вами гоняюсь, товарищ Леонтьев, не могу ж я это доверить в чужие руки.
Леонтьев ждал его не один месяц. Ему не нужен был большой пакет — всего три заветных слова: «Ваше предложение принято», и он станет счастливейшим человеком на свете. Дело всей его жизни, все, к чему он стремился, отказывая себе в покое, довольстве, в развлечениях, — все это умещалось в трех коротеньких словах. Они окупали любые расходы, волнения, неудачи, делали осмысленной его однообразную, утомительную жизнь.
Но пакет?.. Пусть пакет! Пусть будет написано подробно, как авторитетная комиссия долго, придирчиво изучала его предложение и как она, наконец, установила, отбросив все сомнения, что Леонтьев придумал отличную машину, сулящую огромную экономию и огромную прибыль. И он скажет Люське, которая еще ничегошеньки не знает: «На, почитай!»
Скажет нехотя, небрежно, между прочим. Как будто ничего не случилось. Отвернется и будет ждать, когда она вскрикнет от радости и повиснет на его шее.
Он помедлил и надорвал пакет. Все было — и про комиссию, и про то, как она проверяла. И «ваше предложение» — тоже было. Но не «принято» — «отклонено». Оно не давало экономии. Оно сулило не прибыль, а убытки.
Это было настолько нелепо, что Леонтьев даже не огорчился. Ведь все ясно, как белый день. Он поедет в Москву и сам все докажет.
Начальник отдела выслушал его рассказ, участливо покачал головой.
— Работы много, Владимир Петрович, нельзя сейчас ехать. Разве что месяца через два… Да оно и к лучшему: проверьте спокойно, чего вы там напутали. Может же быть такое…
— Ерунда! — крикнул Леонтьев. — Глупость! Ничего я не напутал. А вся ваша дурацкая работа не стоит одного винтика моей машины.
И ушел, хлопнув дверью.
Через несколько дней в стенгазете поместили карикатуру: в лаборатории рушились полки с приборами и реактивами, на полу валялось разбитое стекло, жались по углам испуганные лаборантки, начальник отдела закрывал руками лицо. Под карикатурой была подпись: «Виновные в неудачном изобретении инженера Леонтьева».
Карикатура была остроумной и злой. Но в то же время и добродушной. Художник удивительно точно передал выражение лиц, нельзя удержаться от смеха. И люди смеялись. «Здорово! — говорили они. — Похоже. Особенно уши — прямо, как живые».
До сих пор Леонтьев слышал только восторги, благодарности, рукоплескания. Теперь он впервые узнал горечь упрека. Яд насмешки. Боль критического укола.
Ему нанесли новый удар — второй за несколько дней. Один другого сильнее. Справедливый ли, нет ли — неважно, главное — удар. Это было уж слишком.
Вот тут-то и появился Ведяпин.
Кто не знал на заводе Ведяпина — дурака, болтуна, подхалима… Ко всем напрашивался в приятели — авось помогут протолкнуть его «гениальные изобретения». Леонтьев рассказывал о нем Люське и говорил:
— Безмозглый человечишка… Инженер еще называется… Как таких земля носит, Лягушонок!
Он всегда ненавидел самодовольную тупость. Всегда. Но вот подошел Ведяпин, сказал какие-то глупые, утешительные слова, и он его не прогнал. Ему нужны были эти слова. И сказал их только Ведяпин…
И был звон граненых стаканов, табачный дым, дурацкие песни. Но главное — сладкие, душу обволакивающие слова. Пьяными голосами ему нашептывали в ухо, какой он замечательный, талантливый, непонятый, неоцененный…
— Разве умных людей у нас берегут? — хрипел Ведяпин. — Взять, к примеру, тебя, Владимир Петрович, или, скажем, меня, или вот Зюкова. Не дают дороги, завидуют, сами к пирогу лезут…
И опять лилась водка, и пьяные слезы, и хмельные, вздорные, но удивительно врачующие слова.
Он искал покоя и утешения. Не было покоя, не было утешения — только дрожащие руки, лихорадочный блеск в глазах, запах винного перегара, которым пропиталась каждая клеточка его тела, его рубашка, его пиджак…
— Ты сошел с ума, — говорила Люська. — Боже мой, ты определенно сошел с ума.
Он зло отвечал:
— Не болтай, когда не понимаешь. Не бабьего ума дело…
Вначале он быстро трезвел. Короткий сон по старой фронтовой привычке восстанавливал силы, и утром, как ни в чем не бывало, он отправлялся на работу.
Когда он впервые проспал и помятый, с головокружением и черными кругами под глазами отправился на завод к концу рабочего дня, Люся заплакала:
— Что же теперь будет?..
Ничего не было. Слишком его уважали. Слишком любили и верили в него.
Он тогда этого не понял. Он стал опаздывать каждый день — после попоек так хорошо спится. Он решил, что теперь уж все равно.
Почему он так решил?
Почему он ничего не понял? Ведь он же умный. Или это только так казалось? А, может, умный, но безвольный?
«Слабый», — говорила Люська.
Ну, какой же он слабый… Она отлетела тогда, как сухая деревяшка, в дальний угол комнаты и стукнулась головой о стенку. Она — это Люська по прозвищу Лягушонок.
Его отметили в тот день первым выговором. Первым в жизни. Доска приказов, помнившая его добрую славу, начала вести счет славе дурной. Он был длинным, этот счет. Выговор, выговор, выговор… Потом строгий выговор. Строгий с предупреждением. С последним предупреждением. Они настолько примелькались, эти выговоры, что он их перестал замечать.
Но тот, первый, больно хлестнул по сердцу. Одиноко висел он в середине доски, накрепко пришпиленный четырьмя кнопками, — маленький белый листок на большом коричневом поле. Его неровные строки, отстуканные на старой машинке, глядели с немым укором — некуда было спрятать глаза.
Вечером он пошел к Ведяпину искать утешения, только там понимали его. «Не пущу», — сказала Люська и стала в дверях. Он ударил ее. Тогда он еще был силен. Эх, как он был силен. До сих пор он почти физически ощущает прикосновение своего огромного кулака к ее лицу. К лицу Люськи. Той, которую он звал Лягушонок. Она
