Корни Империи - Илья Коралин
Пороховой дым собирался под потолком и медленно уходил в раскрытую дверь. Стол стоял наискось, одна ножка треснула; по полу лежали бумаги, чернильные пятна и осколки разбитой чернильницы. Оба разряженных пистолета Сафронов уже велел убрать на подоконник, подальше от задержанных. Молодого приезжего держали в коридоре двое караульных, старший сидел у стены под присмотром ещё одного, а стрелявший в Бекетова стоял лицом к шкафу с заведёнными за спину руками.
У стены держали людей, которые ещё четверть часа назад показывали печати и требовали исполнения государева распоряжения. Анна посмотрела на них лишь однажды. Бекетов шевельнулся под рукой Аносова, и всё остальное снова перестало для неё существовать.
* * *
Бекетова перенесли в комнату при мастерской, где обычно укладывали заболевшего мастерового до прихода лекаря. Аносов и двое караульных несли его на снятой с петель двери: носилок под рукой не оказалось. Анна шла рядом, придерживая свисающий край одеяла и всё время смотрела на лицо Александра Павловича. Один раз он открыл глаза на повороте коридора и потребовал поставить его на ноги. Павел Петрович ответил таким голосом, что спор закончился сразу.
Заводской лекарь приехал меньше чем через час. Был он уже немолод, с тяжёлыми красными веками и руками, привыкшими вытаскивать из людей железную окалину, вправлять раздробленные пальцы и зашивать то, что рвало заводским колесом. Он разрезал рубаху, осмотрел рану, долго и осторожно прощупывал живот, несколько раз велел Бекетову повернуться и каждый раз останавливал его, когда боль становилась слишком сильной.
Пуля вошла под нижними рёбрами. Выходного отверстия лекарь не нашёл. Он велел принести горячую воду, чистое полотно и ещё свечей, хотя в комнате и без того горели три. Анна подавала ему всё, что просил. Аносов держал Бекетова за плечи, когда требовалось приподнять, потом поддерживал голову, пока тот пил. К полуночи руки Павла Петровича были в крови почти до запястий, разбитая губа распухла, одна скула налилась багровым, однако он ни разу не вышел даже умыться.
Лекарь работал долго. Потом выпрямился, медленно вытер руки о полотенце и посмотрел сначала на Аносова, потом на Анну.
— Пуля глубоко. Внутри кровь идёт.
— Достать можно ведь? — спросил Павел Петрович.
Лекарь покачал головой.
— Полезу искать — скорее доконаю.
— Что делать-то, доктор, сама выйдет, что ли?!
— Греть. Покоить. Давать понемногу воды, если сможет пить. Я останусь.
Павел Петрович нехотя кивнул. Больше он ничего спрашивать не стал, как и Анна. По тому, как лекарь отвёл глаза и снова принялся поправлять повязку, обоим стало ясно, что речь теперь идёт уже не о выздоровлении, а о времени, которое ещё осталось.
За стенами продолжалась другая ночь. Задержанных развели по разным помещениям и выставили караул. Сафронов писал первое донесение, опрашивал сопровождавшего комиссию горного чиновника, заставлял дважды пересчитывать бумаги и сам проверял каждую папку. Из коридора доносились шаги, иногда приглушённые голоса, однажды кто-то долго спорил возле двери, куда отправлять верхового.
Анна слышала всё это краем сознания. Для неё ночь сократилась до кровати, таза с темнеющей водой, сложенных на табурете полос полотна и лица Александра Павловича.
Он то приходил в себя, то проваливался в тяжёлое забытьё. Сначала пытался разговаривать и сердился, когда лекарь запрещал. Потом замолчал. Дыхание стало частым и неглубоким, губы побледнели. Он всё время мёрз, хотя печь раскалили так, что Анне стало душно, а Аносов снял сюртук и остался в жилете.
Павел Петрович всю ночь находил себе работу. Подбрасывал дрова, менял воду, переставлял свечи, помогал лекарю поправлять повязку, ходил в соседнюю комнату узнавать о задержанных и через несколько минут возвращался. Анна заметила, что каждый раз, подходя к кровати, он первым делом смотрит на грудь Бекетова и только потом на его лицо.
Около двух часов Александр Павлович заговорил в забытьи.
— Тягу прикрой… перегреешь.
Аносов, стоявший возле печи, резко обернулся. Бекетов лежал с закрытыми глазами. Пальцы правой руки перебирали край одеяла, нащупывая что-то невидимое.
— Слышал? — тихо спросила Анна.
Аносов кивнул, но к кровати не подошёл. Он повернулся к печи и подбросил полено, хотя жара в комнате и без того стояла тяжёлая. Анна посмотрела ему вслед и вдруг поняла, что Павел Петрович просто ищет, куда деть руки.
Бекетов лежал с закрытыми глазами. Лицо осунулось за несколько часов, губы побелели, на виске выступил мелкий пот. Анна держала его за руку и всё время ловила слабые удары пульса под пальцами. Иногда они пропадали, и тогда она замирала, прижимала пальцы сильнее, пока наконец снова не чувствовала короткий толчок. Когда Александр Павлович открыл глаза, она сразу подалась к нему.
Взгляд сначала прошёл мимо неё, остановился где-то у потолка, потом вернулся. Анна увидела в нём узнавание и только тогда заметила, что всё это время почти не дышала.
— Анна Сергеевна.
— Я здесь, Александр Павлович.
Она придвинула стул вплотную к кровати и наклонилась так низко, чтобы ему не приходилось повышать голос.
— Журналы?
На секунду ей захотелось рассердиться: на проклятые журналы, на двенадцать лет бумаги и металла, которые даже сейчас держали его крепче собственного тела. Она сжала его ладонь обеими руками.
— Целы. Все до одного.
Бекетов нахмурился. Анна уже знала это выражение: мысль была где-то рядом, но добраться до неё сейчас стоило ему усилий.
— Сентябрьский?
У неё сдавило горло. Конечно, сентябрьский. Тот самый журнал, где осталась запись о государевом приезде, после которого всё переменилось. Даже сейчас он помнил именно его.
— И сентябрьский цел, — голос Анны дрогнул, и ей пришлось повторить уже твёрже: — Цел, Александр Павлович. И опись вернули. Ничего они не унесли. Слышите? Ничего.
Бекетов прикрыл глаза.
— Александр Павлович?
Анна сразу наклонилась ещё ниже. Он едва заметно шевельнул пальцами в её ладони.
— Здесь я.
Анна прижала его руку ко лбу. Дыхание сорвалось, и удержать первый всхлип уже не получилось. Слёзы уже бежали по её лицу.
— Вот и оставайтесь со мной, Александр Павлович, — произнесла Анна, с трудом протолкнув слова через ком в горле. — Остальное мы сами.
Некоторое время Бекетов дышал молча. Анна считала вдохи, хотя несколько раз велела себе прекратить. На двенадцатом он пошевелился, словно снова вспомнил что-то важное.
— Под печи…
Анна не сразу разобрала слова и приблизила ухо почти к самым его губам.
— Что с подом, Александр Павлович?
— Под. К весне поведёт. Там мелом отмечено… Павлу Петровичу скажите, чтобы переложил.
Аносов подошёл ближе. До этого он держался возле печи, поправлял всё, что можно было поправить, лишь бы
