Сто дней - Михаил Борисович Барятинский
Бывший боцман императорской яхты «Штандарт» Илья Ярышев сидел, привалившись спиной к обрыву, и с тоской смотрел на звезды. Умирать не хотелось совершенно. До слез не хотелось, до тоскливого волчьего воя. Все эти дни рядом с ним погибали молодые, а его смерть обходила стороной. Но он знал – это ненадолго. Как там сказала Тоня, провожая его на фронт: «Нам придется расплатиться за ЕЁ смерть». Провожала вся в черном, как на похоронах, знала, что не вернется. Ах, Тоня, Тоня! Ярышев закрыл глаза и перед ним встали, как живые, лица жены и дочки – так внезапно и так поздно обретенное счастье!
Старый моряк заскрипел зубами, ведь знал же, понимал, что полк обречен! С самого начала все пошло не так! Ходил же к Флеровскому, ругался, требовал отнестись к формированию полка ответственно! Да что толку, Флеровский, даром что комиссар Балтфлота, а ни разу не моряк! Вот и сформировали не полк, а неизвестно что! Только четверть состава полка были кадровые матросы с кораблей – 1-й бригады линкоров и 2-й бригады крейсеров. Остальные – призванные по мобилизации в Красную армию и отправленные на флот новобранцы. Какие это моряки? Это даже не салаги, это сброд! Дальнейшие события показали, что он, Ярышев, был прав – по дороге до Перми половина полка дезертировала. Другую половину бросили в бой – затыкать дыры во фронте. Впрочем, фронта как такового не было, бои шли только за населенные пункты, поскольку вокруг был лес, тайга, непроходимая и страшная. Но их противник чувствовал себя в этом лесу, как рыба в воде. Ярышев убедился, что белые воюют лучше, грамотнее. Они не неслись с гиканьем и свистом на пулеметы, они тихой сапой на лыжах лесом обходили позиции моряков и били с тыла. С дисциплиной в полку было плохо, особенно у мобилизованных. Часовых не выставляли, а если и выставляли, то те по большей части дрыхли. В Верхних Исадах 5-ю роту офицеры, а последние дни кроме сибирских стрелков им противостоял Офицерский штурмовой батальон, взяли тепленькими, пьяненькими и спящими. В одном исподнем выгоняли из изб на снег и били штыками. Рота погибла вся. Ярышев опять заскрипел зубами от злости. Офицеры-штурмовики воевали умело и жестко, ясное дело, кадровые, все прошедшие Германскую. Матросов они в плен не брали.
«Долго еще не забудется март семнадцатого в Кронштадте и Гельсингфорсе, – подумал Ярышев, – ох как долго!»
Из Саи их выбили вечером, навалились с трех сторон и стали теснить к реке. В этой группе матросов из разных рот остались одни старослужащие – даже самые молодые были еще довоенного призыва. Дрались отчаянно, да что толку? Может, и прорвались бы, но не бросать же раненых. Вот и оттеснили их к реке, на лед, на мороз. Сколько выживет к утру? Из Кронштадта они ушли без шинелей, в бушлатах и бескозырках, в сапогах. Теплые вещи обещали выдать на фронте. Шиш! Хорошо хоть у всех башлыки были! Но зима здесь не как на Балтике – половина людей поморожены. А сибирцы в полушубках, в папахах, в валенках! Сытые, здоровые и патронов у них завались! Так какого же черта морского заварили всю эту кашу? Чтобы вот так зазря людей губить? Сколь уже побито, и сколь еще будет побито! Где светлое будущее строить будем, в пустыне? Мировую революцию они хотят, а с одним полком разобраться не могут! И мат, тяжелый мат в боцманский большой загиб сорвался с губ Ярышева и улетел в темноту.
Горбатая тень метнулась к нему справа – это на четвереньках подполз Демин, матрос с крейсера «Россия», трюмный машинист, весельчак и балагур, в общем трепло, каких мало. Но матрос справный и толковый. Сейчас он был при Ярышеве кем-то вроде вестового.
– Нилыч, – прохрипел Демин сорванным голосом, – ты чего ругаешься?
– Сильно радуюсь, Васичка! – буркнул в ответ Ярышев.
Васю Демина все звали именно так, Васичкой, причем по его же собственному желанию. Ну, придурь такая была у парня!
– Тебе чего? – спросил боцман.
– Так посылали же!
– А, ну и что?
– Всех обполз, всех посчитал! В строю сто двадцать семь человек, по большей части попятнанные, кого больше зацепило, кого меньше. Но винтовку держать могут. Раненых – семьдесят семь. К утру часть помрет, точно! Медикаменто́в нет, дохтура нет!
– Боеприпасы?
– По пять патронов на винтовку, пол-ленты на пулемет.
– Ясно, на две минуты боя!
– Гранат много – тридцать две штуки. Я что думаю, Нилыч, – Демин придвинулся к Ярышеву, – как офицера пойдут, мы их гранатами, а потом – на руку! Живыми не дадимся! А?
– Не пойдут.
– Что?
– Не пойдут, говорю, офицера. На хрена им под пули и гранаты твои подставляться. К утру у нас треть народу передохнет, а потом они на том берегу пулемет поставят и перестреляют нас, как кроликов.
– Значит, хана? А, Нилыч?
– Хана, Васичка!
Демин придвинулся к боцману поближе, чтоб было потеплее, и замолчал.
Удивительно, но Ярышев даже заснул, сам не заметил как. Проснулся, когда солнечный луч мазнул по его лицу. Проморгавшись и протерев глаза, он как-то отстраненно стал наблюдать за тем, как на другом берегу речки, на пригорке, несколько человек в офицерских шинелях и папахах устанавливали пулемет.
«Ну вот и все, – подумал он, – а что тихо-то так?»
Откуда-то с левого фланга, не пригибаясь, к нему бежал Демин.
– Ты что, охренел? – воскликнул Ярышев скорее по привычке, один черт от пулемета на другом берегу укрытия не было.
– Это самое, Нилыч! – на Демине не было лица. – Там, там, это самое, там эти, как их…
Ярышев поморщился – у Васички были проблемы с ясным выражением собственных мыслей.
– Ну?
– Парменлатеры! Во!
– Парламентеры?
– Ага, точно! Мужик и баба!
– Баба? – изумился Ярышев. – Какая баба?
– Русская, стало быть.
– Васичка, ты идиот? Я спрашиваю – что за баба? Почему?
– А я знаю? Ты спал, они от околицы сначала свистнули, мол, не стреляйте. А потом энти подошли с белым флагом. Мужик в форме не нашей и без погон, а баба – штатская, в полушубке и платке,
