Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд
– Тяжело ли играть саму себя?
Вопрос повисает в воздухе, легкий, но острый, как лезвие, скрытое в шелковой ленте. Лин Ань уже знает правду, хотя она все еще остается для него туманной, размытой по краям. Ван Хуа на мгновение замирает. А потом прикрывает глаза с коротким смешком.
– Я могу задать тот же вопрос, знаешь ли, – ее голос звучит ровно, даже легко.
– А я не могу на него ответить, – дернув плечом, отзывается Лин Ань.
Ван Хуа откидывается назад, упирается затылком в спинку скамейки. Ее поза – невозмутимая расслабленность, непринужденное покачивание ногами. Лицо спокойно, но в уголках глаз затаилась тень, которую не скрыть даже самой искусной маской. Она не ответила прямо, но… ее слова подтвердили то, что уже давно мучает Лин Аня.
– Как все-таки избирательно работает отвар Мэн-по[34], – после недолгого молчания произносит вдруг Ван Хуа. – Или, может, он просто не действует на тех, кто оказался там, где его быть не должно?
Она улыбается, посмотрев на Лин Аня, но в глазах улыбки нет. Они похожи на два темно-карих омута. Он снова видит Цинъюй. Снова не может отделаться от ощущения, что не различает их. И судорожно сглатывает, отводя взгляд.
Лин Ань все понял давно. Гораздо более давно, чем хотел бы, и осознание почему-то совсем не удивило его, не перевернуло ничего в жизни, будто он каждый день сталкивается с такими невероятными вещами, как прошлые жизни и их нынешние воплощения. Но и облегчения тоже не принесло – лишь добавило вопросов.
– Ты очень похож на него. И мы снова встретились, да еще и вот так… Кажется, у судьбы точно есть чувство юмора, – тихо замечает Ван Хуа. – Даже жаль, что ты не помнишь.
– Зато кое-кто другой, похоже, помнит, – отвечает Лин Ань.
– Конечно, – кивает Ван Хуа. – «Кое-кто» свой отвар выпьет еще нескоро. Я даже не рискну предположить, когда именно. Интересно только, он до сих пор делает талисманы или кровь уже потеряла свои свойства?
Лин Ань изумленно распахивает глаза. Он предполагал, что Ван Хуа и Син Хэн похожи в их… особенности, но, выходит, ошибался. Вот и ответ на вопрос, как долго могут прожить избранные. Вероятно, вечно.
Ван Хуа неотрывно смотрит на него, и в ее обманчиво хрупком силуэте – ключи к тайнам, которые Лин Ань еще даже не пытался разгадать. Они лежат перед ним, как разбросанные фрагменты мозаики. Но готов ли он к тому, чтобы сложить их воедино? Готов ли принять: то, что он только недавно отыграл, то, что репетировал днями и ночами, заучивая текст и подбирая всякий раз нужную эмоцию, когда-то произошло с ним – то есть не с ним – на самом деле?
И Ван Хуа это, в отличие от него, помнит.
Лин Ань делает глубокий вдох. Сцепляет внезапно задрожавшие пальцы в замок – не от холода, нет, хотя вечерний февральский воздух уже начинает пробирать его, посылая волны мурашек по спине и рукам. Надо было тоже хотя бы накинуть пальто, прежде чем выйти.
– Почему ты снова выбрала не своего шиди? – спрашивает он.
– Я всегда выбирала своего шиди, – возражает Ван Хуа. – Просто не так, как хотел он. И то, что в итоге сюжет дорамы не изменился в его пользу, и то, что он не пытается сблизиться со мной… Я благодарна ему за это. Все-таки хорошо, что он не забыл. Теперь об этой истории будут знать. Хоть и посчитают сказкой.
Лин Ань не находит, что ответить. Слова застревают в горле, словно острые камешки, которые невозможно проглотить. Взгляд Ван Хуа становится почти нежным. Это немного согревает изнутри. Лин Ань обнимает себя руками и тоже откидывается на спинку скамейки, почти повторяя ее позу.
– Откровенно говоря, у тебя странная реакция для обычного человека, – с коротким смешком произносит Ван Хуа. – Где шок? Удивленные крики? Неверие? Растерянность? Ты меня почти разочаровываешь.
– Вы тоже обычные, – пожимает плечами Лин Ань.
– Особенно тот, чья кровь не должна быть красной, – она хихикает. – Ты и правда странный, диди. Другой на твоем месте не отнесся бы так спокойно.
– Я просто давно догадывался, что с тобой все не столь просто, как кажется на первый взгляд, – отвечает он. – Так не играют. Так живут.
Ван Хуа переводит взгляд на небо, где алые полосы заката сплетаются с синевой наступающей ночи, и Лин Ань вдруг чувствует к ней острую, невыносимую, щемящую нежность. Ее профиль очерчен мягким светом, и на мгновение она кажется неземной, словно персонаж из забытой легенды, сотканной из сумерек и воспоминаний.
Хотя она ведь и есть персонаж из легенды.
– Знаешь, в чем самая жестокая шутка судьбы? – ее голос звучит задумчиво, как будто она разговаривает не с ним, а сама с собой. – Чем сильнее ты пытаешься забыть, тем ярче вспыхивают воспоминания.
Лин Ань молчит, чувствуя, как в груди разрастается странное ощущение, будто он стоит на краю пропасти, а внизу мерцают огни давно ушедших дней. Эти огни зовут его, манят, но он не решается шагнуть – боится, что не найдет дороги назад. Зябко поведя плечами, Лин Ань поворачивает голову, чтобы посмотреть на Ван Хуа.
– Ты когда-нибудь хотела просто… – произносит он тихо, подбирая слова с осторожностью, – …перестать помнить?
Мгновение – и взгляд Ван Хуа снова устремлен на него. Ее глаза – как два бездонных колодца, в которых тонут звезды. В них боль, но и решимость, как у воина перед последним боем. Такое же выражение было у Цинъюй, когда она принимала решение поступить по-своему, не так, как положено пророчеством.
– Хотела. Много раз, – признается она. – Но потом я вспоминаю, зачем это было сделано. Если забуду – значит, все случилось зря.
Она мягко улыбается, сбрасывая с себя пугающую тьму. В этой улыбке – и тепло, и печаль, и что-то еще, неуловимое, как мост между прошлым и настоящим, между тем, кем она была, и тем, кем стала, как дуновение ветра, как отблеск далекой звезды, которую видишь, но которой не можешь коснуться. Но Лин Аню хочется хотя бы попытаться.
– Ох, у тебя губы побелели,– голос Ван Хуа обеспокоенно звенит.– Еще немного, и ты, похоже, примерзнешь к этой скамейке. Вернемся к остальным, диди? Или мне стоит называть тебя… бывшее высочество?
Она вскакивает
