Ворона цвета сажи - Карина Вран
Атмосфера стала неловкой и… странной.
— Нет, — в голосе мамы не отказ — неверие. — Какая может быть передача? Я не…
— Галерея Хуай Юйтан должна перейти тебе, — сверкнула глазами бабушка. — И ни к кому другому. Можешь поставить своего управляющего, если нынешний не устроит. Только не продавай.
«Зал затаенного нефрита» можно перевести название. Но ближе и точнее будет перевод: «Зал, где в сердце хранят нефрит». Истинное сокровище не выставляют напоказ, его носят у самого сердца.
Для художественной галереи название избыточно-философское. Туда же ходят смотреть! Глазами. На выставленные работы.
В особо тонком прочтении можно дойти до смысла: на наше искусство нужно не просто глядеть, его необходимо прочувствовать.
Но эта ворона понимает другой вложенный смысл. Он простой: Юйчжу — так звали сестру госпожи Хань. Нефритовая бусина.
Сестра, которую она не смогла защитить. И даже оплакать в должный срок не получилось… Только и оставалось, что хранить память о ней глубоко в сердце.
Всего лишь одно название. Но оно так эмоционально и трогательно, что у этой вороны начало щипаться в глазах.
Пыльца летит с отцветающих столетних деревьев. Точно, всё дело в пыльце.
Краснота в глазах бабушки — тоже от пыльцы? Аллергия?
Прямая спина, напряженная шея. Немного «жадный» взгляд. Словно госпожа Хань собирается присвоить маму и меня этим взглядом.
Мамуля яростно отбивается от дареного сердечного нефрита… Конечно же, в крайне вежливых формулировках. Мэйхуа — не та, кто станет принимать чью-то благосклонность, как должное. В дар?
Ну и что, что галерея — воплощение памяти о её родной маме. И что, что Мэйхуа — родная кровь?
Не прислушиваюсь особо. Я отслеживаю микромимику старшей родственницы. Вспоминаю, как вела себя бабушка с начала ужина.
Будто… вкус каждого блюда был сладок, но послевкусие — обжигающе горько.
Счастье и грусть, сплетенные воедино. Любовь с тенью печали.
И когда картинка собирается, меня накрывает осознанием. Сокрушительным, несправедливым…
Пальцы этой вороны впиваются в деревянную столешницу, что видывала, кажется, ещё период династии Цин. Ногти царапают лакированную древесину, да так, что пара ногтей выгибается. На безымянном пальце выступает кровь…
Я задыхаюсь. Тело отказывается делать вдох.
Галерея — не дар. Не только и не столько признание родственных чувств. Не только и не столько — благодарность за участие в жизни дяди Шэнли. Устроенный — долгожданный! — брак и помощь в делах.
Зал затаенного нефрита — это завещание. Составленное при жизни.
Вскакиваю, буквально бросаю маленькое тело вперед. Хватаюсь за руку с безупречным маникюром. Задеваю раскровавленным пальцем кольцо с бриллиантом.
Её руки такие холодные…
— Бабушка, ответь честно, — падают слова и слезы. — Твоя болезнь вернулась? Ты… не в порядке?
Глава 8
Если вежливо — по этикету — смолчать, она так и продолжит улыбаться. Впивать глазами наши лица. Держать эмоции за безупречным фасадом.
Этой вороне плевать на устои, когда речь о родном человеке. Да, о родном. Я давно приняла их в своем сердце.
Только разбив идеальную маску — разом, махом одним — можно узнать правду.
Это сложное, непонятное, не уверена, что где-то записанное правило: успех принадлежит всем, горе тонет в ночной тишине.
Беды принято нести в одиночку, прятать слезы и тоску в темноте и молчании.
Не тревожить родных. Недругов тоже следует держать в неведении. Не дать им и шанса ударить по бизнесу.
Недуг руководителя заставит нервничать акционеров. Ни к чему.
Близкие? О, им и без её болячек хватает поводов для волнений! Лучше улыбаться им, радуясь: можно ещё один день провести рядом с ними.
Хань Юйтун с её воспитанием точно спрячет ото всех болезнь и печаль. Примет беду, словно безвыгодный контракт, который нельзя разорвать. О, она сделает всё, свернет горы в попытках найти уловку!
Не найдя, примет все обязательства по контракту на себя.
Свет от её улыбки, как и достижения госпожи Хань, будут освещать путь родных. Горе — тьму, бабушка спрячет.
Слабость… Она дозволительна лишь во мраке ночи. В гордом одиночестве. И даже тогда: никто не услышит стенаний и всхлипов. Один неосторожный звук, если вдруг слух о том просочится не к тем людям, может вызвать лавину.
Лавина погребет под собой тех, кого госпожа жаждет уберечь от невзгод.
Замкнутый круг.
Приличной внучке воспрещается глядеть прямо в глаза, не опуская ресниц. А мой бросок-полет через стол — за гранью добра и зла.
Но я не могу иначе. Дерзкая — почти уже второе имя этой вороны. Сразу после наглой и прямо перед невоспитанной.
— Милая, ты поранилась, — пальцы госпожи Хань дрожат. — Сейчас, мой платок…
— Твоё. Здоровье! — раздельно и с нажимом давлю. — Скажи! Правду!
Да во взгляде давления больше, чем в очах куклы-демона, когда я пугала актеров!
Эту женщину не пробивает. Величественная, как императрица, она даже не вздрагивает.
Скала, кремень… Восхитилась бы, да при других обстоятельствах.
— Бабушке не на что жаловаться, — изысканная формулировка.
Она маскирует правду, что на мгновение прорывается в ином рисунке морщинок у глаз.
— Нам можно сказать, — говорю куда мягче. — Мы с мамой сохраним твой секрет.
Не сработала жесткая, хлесткая наглость, попытаюсь иначе.
Слезаю со стола — и правда, зачем я через него рванула? — чтобы перетечь на пол, оббежать раритетную мебель. И жамкнуть ручонками свою элегантную скрытную бабушку.
Нежность подточит эту скалу?
Руку на мою макушку, чтобы по волосам потрепать, бабушка опускает с превеликой осторожностью.
— Тетя, — вздрагивает Мэйхуа. — Теперь, когда А-Ли это сказала, мне тоже кажется…
— Вы действительно непревзойденные выдумщицы! — выгибает бровь Хань Юйтун. — Неудивительно, что такие сценарии и перевоплощения удаются. Ай-ё, мне велеть, чтобы сменили чай? Вы, кажется, что-то не то выпили.
И лишь едва заметная дрожь в руке, всё ещё лежащей на вороньей макушке, выдает волнение.
И всё же госпожа Хань решила упорствовать до конца. В первый раз смолчала, во второй ушла от вопроса, а на третий — переключилась на нас.
Ни слова лжи, но и делиться бедой она не намерена.
Разговор комкается, как бабушкин шарфик из лотосового шелка. Им вместо обещанного платка мне промокнули палец… А я не в состоянии была думать о стоимости шарфика. Шелк из лотосовой нити — ручная, долгая и трудоемкая работа, стоит бешеных денег.
А я его… Жалко, но эта жалость — как тень от стебля лотоса в тени огромной горы. Где гора — это образ тревоги за бабушкино здоровье.
Однако нам ясно и четко дали понять, что разговора по душам не будет. Не сегодня уж точно.
Нужно знать меру. Раз за разом втыкать слова-иглы в больное место — жестоко.
Для меня это осознание, как пригоршня снега с горной вершины за шиворот. И морозно, и обидно, и в дрожь вгоняет.
— На сегодня
