Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев
— Про школу в курсе? — начал он с неожиданного вопроса.
Вот и чего ему ответить? Что я написал целую докладную на пяти листах, о том, как по моему скромному мнению, которого опять никто не спрашивал, целесообразно было бы реорганизовать работу госпиталя? Поэтому ответил уклончиво:
— В общих чертах.
— Ну на́, ознакомься тогда и в частных, — Покровский достал из ящика папку и передал мне.
Ох, какие знакомые формулировки. Не говоря уже о бланке… Но если исключить «шапку» документа и подписи — тут процентов на восемьдесят она и была, та самая моя докладная. Не было только резюме, заключения, двадцати процентов, в которых предлагалось, как именно можно было использовать передовой опыт «четырёхсотого» в масштабе фронта. Для начала — одного фронта, Юго-Западного.
Зато были рисунки, схемы, графики и даже чертежи. Которые поражали пролетарским размахом и невозможной скоростью воплощения предписаний в реальность.
— Через два дня торжественное открытие. С тебя приветственное слово, — озадачил Николай Сергеевич. Хотя, скорее, ошарашил.
Послезавтра⁈ На следующий день после концерта, и через один после новоселья? Вот это темпы…
— А это всё уже готово? — сглотнув, кивнул я на план мини-академгородка, нарисованный мной же самим. Но перерисованный кем-то, у кого к этому было значительно больше таланта.
— В окно вон глянь, когда не лень, — пожал плечами он. — Пока не занавесили.
Когда мы ехали сюда, пока поднимался за Оксаной, пока на лавочке мёрзли, как-то не до того было, чтоб ворон считать, действительно. Вот и вышло, что поглядеть с высоты четвёртого этажа на улицу я сподобился только сейчас. И остолбенел.
Картинка ожила. За неполную неделю! Двухэтажное здание с большим крыльцом с резными или точёными столбиками колонн под двускатной крышей. Три ряда бараков, больше похожих на те, что в моём детстве звали «финскими», двухэтажных, каркасно-щитовых. У меня друг в таком жил, там тепло было даже в самые лютые зимы, а единственным минусом были кривые дощатые полы. Он рассказывал, как у них стиральная машинка в режиме отжима несколько раз из ванной в коридор выбегала.
Если смотреть от вокзала, от станции, то Лесная улица теперь была представлена не разномастными частными домиками-избушками, а, поочерёдно, сперва разросшимся прилично протезным цехом, который, наверное, тянул уже на целый комбинат, академгородком с двухэтажными домами — и нашим родным «четырёхсотым». То есть тем самым «треугольником Лаврентьева», какой я и держал в голове, выдумывая всё это: наука, образование, производство. Ну, в нашем случае — промышленное производство в цеху, наука и образование вместе в школе, и практика в госпитале. И почему-то мне казалось, что эта карта должна сыграть. Обязана. Куда б она делась, с чекистами-то на раздаче?
— Так чего, готов слова говорить приветственные? — спросил Покровский, дождавшись, пока я начну хотя бы моргать.
— Неа, — падая на стул, ответил я. Не вполне вежливо, наверное, но зато предельно искренне.
— Ты ещё скажи, что учебный план не подготовил! — он нахмурился. Но, кажется, в шутку. Господи, только бы в шутку!
— Кого? — ахнул я.
— План учебный. Чего читать будешь студентам? — чуть склонил на бок голову главный врач.
— Твою-у-у ж ма-а-ать… — вырвалось у меня. Да, к тому, что инициатива «догоняет» инициатора, готов я был. Не был к тому, что так быстро.
— Что делать думаешь? — как-то хитро сощурился он.
— Бежать, я так понимаю, не вариант? — выхлебав стакан воды, набулькав его без спросу из начальничьего графина, уточнил я.
— От кого? — с сомнением глянул на портрет товарища Сталина Покровский. — От партии?
— Ну да, — потирая загривок, хотелось, чтобы кровь побежала быстрее и, возможно, принесла в пустую, как колокол, голову хоть какое-то решение. Радовало, что голова хотя бы не гудела больше. Но, с другой стороны, раньше можно было бы сослаться на объективные причины — не читаю лекций, потому как не слышу ни пса. Рано сознался органам, ох и рано…
— А всё-таки? — продолжал пытать меня он.
— Мне нужна помощь и содействие старших товарищей, — потерев лицо, признал я. Пусть и не был уверен, что даже с ней, с этой помощью, что-то путное выйдет из этой идеи, реализовавшейся так стремительно. Но прослыть трепачом не хотелось совершенно.
— Тепло, — будто в детскую игру со мной играя, улыбнулся Николай Сергеевич. Продолжая наводить на какую-то мысль странного, но туповатого самородка от хирургии.
— Я должен сделать запрос товарищам на Энгельса, — уже более уверенно продолжил я, следя за его реакцией. — Подготовить список врачей, желательно с опытом преподавательской работы. И встретиться с ними.
— Молодец, — искренне похвалил Покровский, доставая из ящика стола лист бумаги. — Вот тут фамилии, специализации и опыт, кратко. Они подойдут завтра к началу обхода.
Я поднял на него глаза, которые в других обстоятельствах, пожалуй, вполне можно было бы назвать влюблёнными. Вот они, опыт и мастерство организаторов советского здравоохранения!
— Спасибо огромное, Николай Сергеевич! Я же ведь и представления не имею, как те лекции читать. Слушать худо-бедно умею, а читать-то и не пробовал никогда, — с жаром признался я.
— Не на чем, Ваня, не на чем, — он, кажется, смутился. — Одно дело делаем. И долг, как говорится, платежом красен?
— Какой долг? — удивился я. Не имея понятия, чего такого мог мне задолжать этот хороший человек, и когда?
— Ключи мне утром вручили. Вечером подводы с вещами нашими приедут. Соседями будем. Аля моя давно такой счастливой не выглядела! — пояснил он, потирая руки довольно.
В тёмной келье, о которой я надеялся забыть, как о неприятном, но неизбежном воспоминании, мы снова ночевали с Колей вдвоём. Он рассказал о том, что узнал от ребят, по поводу этой невероятной стройки. Оказалось, что техника и бригады работали круглые сутки. Два эшелона, что пришли с тыла, доставили каких-то не то инженерных, не то строительных специалистов, тракторы «Сталинец», экскаваторы, один из которых был
