Просто вернуться.... - ValmirWolfgard
— Генерал, вы арестованы.
Дверь кабинета не открылась — она слетела с петель от страшного удара кованого сапога.
Упала тень. Повеяло мокрой шерстью, потом и сырым снегом. Рузский даже не успел крикнуть, не успел выхватить свой револьвер.
Сотник Кулебякин врезался в командующего фронтом с грацией падающего дуба. Это не было благородным арестом в духе восемнадцатого века. Это была фронтовая, окопная работа.
Генерал от инфантерии, кавалер орденов, герой Галицийской битвы с хрюканьем отлетел назад, ударившись спиной о полированную панель вагона. Огромная, пахнущая лошадьми и табаком ладонь кубанца впечаталась ему в лицо, сминая нос и разбивая пенсне. Золотая оправа хрустнула, осколки стекла брызнули во все стороны.
— Сидеть, сука! — прорычал Кулебякин, выворачивая Рузскому левую руку за спину с такой силой, что в плечевом суставе генерала что-то сухо, страшно треснуло.
Рузский закричал от пронизывающей боли, оседая на ковер. В ту же секунду второй казак, огромный, широкоплечий урядник, наступил кованым каблуком на правую руку генерала, не давая ей дотянуться до кобуры, и ловким, привычным движением выдернул штабной револьвер из чехла.
В коридоре вагона в этот момент тоже раздался шум: возня, короткий, сдавленный хрип, удар тяжелого тела о деревянную перегородку и звук падающего железа. Старый Журба с ребятами брали адъютанта. Ни выстрела, ни крика — только глухой стук приклада в челюсть и шорох перетаскиваемого тела.
— Ваше Императорское Величество… — прохрипел Рузский, захлебываясь юшкой из разбитого носа. Его щеку прижали к персидскому ковру, шпоры Кулебякина царапали дорогие генеральские сапоги. — Вы ответите… армия… армия не простит…
Николай обошел стол. Он спрятал «Браунинг» в карман тужурки, наклонился и поднял с пола черный английский портфель. Медленно, методично он вытряхнул его содержимое на стол.
Проект манифеста об отречении упал сверху.
Царь взял лист плотной, дорогой бумаги, пробежал глазами по строчкам: «…признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть…».
Он усмехнулся. Взял со стола массивную бронзовую пепельницу и прижал ею край листа. Затем чиркнул спичкой. Желтый язычок пламени лизнул бумагу с царским гербом, она обуглилась, потемнела и превратилась в черный, жирный пепел, осыпавшийся на зеленое сукно.
— Армия, генерал, требует победы, хлеба и порядка, — произнес Николай, глядя сверху вниз на стонущего старика. — А вы могли предложить ей только митинги, вшей и поражение. Вы больше не командующий фронтом. Вы — государственный преступник.
— Нас миллионы… — прошепелявил Рузский выбитыми зубами. — Вам не удержать власть… Псков в наших руках…
— Псков будет в моих руках через два часа, — спокойно возразил царь. Он повернулся к Кулебякину, который коленом прижимал генерала к полу: — Сотник. Кляп в пасть, руки связать телефонным проводом за спиной. Башку ему перевяжите тряпкой, чтобы не истек кровью раньше времени — он мне еще понадобится для трибунала. И бросьте его в багажной вагон, к его адъютанту.
— Сделаем, Государь, — оскалился Кулебякин. На лице кубанца цвела свирепая, хищная радость. Он только что своими руками повалил на пол полубога в золотых погонах, и небо не рухнуло на землю. Оказалось, что предатели из штаба ломаются так же легко, как и австрийцы в Карпатах.
— Воейкова ко мне, — приказал Николай, застегивая тужурку на все пуговицы. — И скажите Журбе, чтобы поднимал сотню. Тихо, без трубы. Пусть берут карабины и гранаты.
Он подошел к окну и откинул бархатную штору. Там, во тьме, за стеной метели, спал Псков. Спал штаб Северного фронта, спал телеграфный узел, спали казармы запасных полков, уверенные, что в царском поезде плачет слабый, безвольный человек, готовый отдать им корону за право тихо уехать в Крым или в Англию.
Они ошибались.
Человек в поезде не собирался ни плакать, ни уезжать. Он собирался убивать всех, кто встанет между ним и управлением этой гигантской, взбесившейся машиной под названием «Российская империя».
Первый капкан захлопнулся. Охота началась.
Глава 4
Глава 4. Штаб Северного фронта
Псков спал, укутанный гнилой сыростью и тяжелой метелью. Но это был не мирный сон провинциального города. Так спит пьяный дезертир в канаве: тревожно, дергано, сжимая в кармане краденый револьвер.
От императорского поезда, замершего на дальних путях вокзала, в темноту отделилась черная, бесшумная масса. Никаких факелов. Никаких конных разъездов с рысящими лошадьми и звоном удил. Собственный Его Величества Конвой шел пешим строем. Шел так, как ходили по пластунски в горах Кавказа и в галицийских лесах — след в след, втянув голову в плечи, придерживая руками ножны шашек и антабки карабинов, чтобы не брякнуло железо.
Впереди, рассекая грудью колючий ветер, шел царь.
На нем была обычная солдатская шинель из грубого серо-коричневого сукна с чужого плеча, без погон и знаков различия, накинутая поверх полковничьей тужурки. В правом кармане тяжело оттягивал сукно «Браунинг», в левом — две ручные гранаты Новицкого, взятые у Кулебякина перед выходом.
Ему не нужен был конь или автомобиль. Сейчас, на этой обледенелой псковской брусчатке, решалось, кто он — марионетка, которую повезут на Голгофу в арестантском вагоне, или вождь, способный загнать в стойло обезумевшую империю. А вождь должен чувствовать под ногами землю. И видеть лица своих бойцов не с высоты седла, а в одном строю, в метельной мгле.
Здание губернского присутствия, где расположился штаб Северного фронта, сияло огнями. Из высоких, полуциркульных окон на снег падали желтые квадраты света. Там, за парадными шторами, кипела жизнь: стрекотали телеграфные аппараты, звонили телефоны, скрипели перья штабных писарей. Там решали судьбу России люди, которые за три года войны научились безупречно чертить стрелочки на картах, но разучились побеждать.
У главных дверей, переминаясь с ноги на ногу от холода, курили шестеро часовых из местного гарнизона. На их шинелях болтались красные бантики из дешевой ленты — первая зараза, прилетевшая из Петрограда. Солдаты смеялись, плевали на ступеньки, опираясь на винтовки с примкнутыми штыками как на палки.
— Ну что, земляк, скоро там наш генерал царя дожмет? — хрипло спросил один, здоровенный бородач в сбитой набок папахе. — Сколь можно мерзнуть? В Питере, бают, уже спирт из казенных складов катят, а мы тут барыню ломаем…
Ответить ему не успели.
Из метели вынырнули тени. Это не была благородная дуэль. Это была мясницкая, окопная работа, отточенная до автоматизма.
Старый урядник Журба взмахнул рукой — и тяжелая, обшитая кожей рукоять нагайки с глухим хрустом врезалась бородачу
